Джон Бёрнсайд Фото: guardian.co.uk

В Великобритании 16 января стало известно имя лауреата поэтической премии Томаса Стернза Элиота за 2011 год. Как сообщает Reuters, премию присудили шотландскому писателю и поэту Джону Бернсайду за сборник "Кость черной кошки".

Ранее за этот же сборник Бернсайд получил другую британскую поэтическую премию Forward Poetry Prize, которая вручается с 1991 года. Таким образом Бернсайд стал вторым человеком, который за один и тот же сборник получил обе премии - в 2007 году издание The Drowned Book Шона О'Брайана было отмечено сразу двумя наградами.

Как сообщает агентство, жюри премии охарактеризовало сборник Бернсайда поразительной книгой, пронизанной любовью, воспоминаниями о детстве, тоской и одиночеством.

Победитель получил денежное вознаграждение в размере 23 тысяч долларов (15 тысяч фунтов стерлингов), остальные поэты, прошедшие в шорт-лист, - по тысяче фунтов. В этом году из финального списка поэтов выбыли двое - британская поэтесса Элис Освальд и австралийский поэт и романист Джон Кинселла, сделав это в знак протеста против нового спонсора премии.

Изначально премия Т.С.Элиота, учрежденная британским поэтическим обществом Poetry Book Society, спонсировалась государством, однако в 2011 году потеряла финансирование, и организаторам пришлось искать нового спонсора для премии - им стал хедж-фонд Aurum Funds.

Лауреатами премии Т.С.Элиота становились такие известные поэты, как Шеймус Хини, Тед Хьюз, Кэрол Энн Даффи, Дон Патерсон. В 2011 году Кэпол Энн Даффи также претендовала на награду.

Источник: Лента.ру

Сайт по теме: T.S. Eliot Prize for Poetry

СЕПТУАГЕЗИМА1

SEPTUAGESIMA

                         Nombres.

                         Estan sobre la patina

                         de las cosas2.

                         Хорхе Гильен3

 

Vallejo

Вальехо

Мне снилось – ты в Париже.

Ты захлопнул дверь перед носом дождя

И теперь стоишь в коридоре

Вечного Четверга, где мертвецы

Снимают углы.

Пахнет воском и чем-то горелым.

Дождь засох на зимнем пальто.

Ты поднимаешься по ступенькам

Вечного Четверга. Десять франков,

И ты ложишься,

Не раздеваясь,

Рядом с матерью и братьями

На бескрайнюю постель Вечного Четверга.

В столице снов, где кровавые ангелы

Вьются, как мухи, в шторах дождя. 

 

The Old Gods

Древние боги

Обреченные обретаться

В щелях, ржавчине,

В пузырях штукатурки,

В паутине за шкафом,

Они беседуют

На мертвом языке

С пустотой,

Закупоренные

В бутылках,

Спрятанные в гнездах

На заброшенных голубятнях.

Каждый сохранил силу,

Имеет пристанище, тайну,

Имя.

Каждый знает

Способ вернуться,

Пока страх и гнев

Застят наш взгляд

К добру или злу.

 

Animals

Животные

В те ночи на колесах

Мы не смогли бы поклясться,

Что знаем животных,

Перебегавших нам дорогу.

Даже в лунную тишь и жуть

Они выскакивали из-под фар,

Безымянные и светоносные,

Как небожители.

Чаще – лисы и кролики.

Но, случалось, промельки белого или синего

Озадачивали память

На несколько миль.

Однажды умерла наша соседка

На Эхо-роуд.

Дом пустовал несколько месяцев.

Садовые дорожки

Осекались в древесной тьме.

Пространство комнат заполнили

Многоголосицы и

Мышиные сны.

Но иногда в дождливый день

Мы видели, словно кто-то

Ходит из комнаты в комнату

И тоже видит нас.

Человекообразное существо.

Скорее зверь, чем тень.

Говорят, увидеть зверя во сне –

Проявление самости.

Даже теперь мы просыпаемся от чувства,

Что кто-то ходит по комнате,

А наши ладони пахнут мускусом

И словно мех трогали.

Наша жизнь –

Подводное течение

В реке настоящего,

Где в придонной мгле

Намеков и загадок

Слепнет наша любовь.

 

After the Harvest

После урожая

Время, убранное цветами.

Время чибисовых полей

И взъерошенных волос.

Открытая дверь. Метла.

Кувшин молока.

Лужицы лиственной тени

В солнечной комнате.

Мы живем ради лузги,

Кровяных шариков

В кроне боярышника.

Ради просини саженцев в аллее,

Воробья на проводе,

Обруча, скрепившего людей

В сиянье осенних огней.

Kestrel

Пустельга

Мы нашли ее

Под кустом у гаража.

Снег кружился, 

Как в рождественской сказке.

Было рано и морозно.

Иней тронул траву. Рисунок перьев

Казался чеканкой. Хищная голова

Заострялась клювом.

Ты потрогала ее прутиком – как 

                         живая!

Или живущая загробной жизнью.

Крылья напряжены, когти блестят,

Хохолок топорщится – мутировавший

Иероглиф солнца.

Кто она – богиня тишины? Богиня

Первобытного неба?

Хопкинсов – "размах-зарею-

                         озаренный” –

Сокол? Христос4?

Гор?

Своим неверующим сердцем я уловил

Иссиня-мрачное угасание 

Древнего знанья, таящегося в 

                         складках

Плоти и крови

С тех пор, как мы приземлились и 

                         облачили

Душу в огонь;

Угасание света, сплотившего и 

                         живящего нас во тьме;

Солнечной поляны; ветра, 

                         треплющего

Иссиня-черный хохолок; тепла 

Между моими пальцами и опустелым 

                         сосудом птицы;

Того, что мы помним и боимся.

Метаморфозы, что произойдет с 

                         каждым

После падения с многоярусного 

                         воздуха,

Когда порвется огненная нить. 

 

Asylum Dance

Танец в сумасшедшем доме

Как-то раз мне до смерти захотелось 

                         танцевать,

Пройтись взад-вперед

В сладостном тепле Августа.

Набить багажник домашними 

                         пирожками

И бутылочками с киселем

И махнуть на пикник.

В полдень я пошел

Умыться и переодеться –

В выходной надеть выходное,

Пока мама красилась

И делала прическу.

У нас в нашем захолустье

Стало традицией раз в год,

Оставив грядки и клумбы,

Уезжать за Саммервуд –

Навестить пациентов местной 

                         психбольницы.

Редкостная привилегия –

Пропуск в Бедлам с правом на выход.

Вновь взглянуть на лужайку, 

                         расчерченную светотенью,

Оробевшее озеро, рухнувшие кедры.

Мы приезжали туда танцевать.

Исполнить ритуал касаний и объятий.

Опустить вуаль учтивости

И намеков. Подвигаться со света 

В тень и обратно.

Больные, чтобы присоединиться к 

                         нам, 

Поднимались на эстраду.

Неловкие, в свежеотутюженной 

                         одежде,

Они казались своими отраженьями в 

                         зеркале,

Зыбкими призраками со смутной 

Улыбкой утраты.

Какими они видели нас?

Очень вещественными, легкими

И уверенными в движеньях, 

                         благословенных чувством меры.

Наш пикник длился весь день.

Мы танцевали в неуклюжих парах,

Ошиканные граммофоном,

Пока не начинало смеркаться,

И в неуловимой игре теней

Не возвращались в пригород

Горожане, влачащие ношу 

                         нормальности.

Суетливые мужчины со здоровым 

                         сном.

Женщины, практикующие 

                         очарование.

Все, кто, проснувшись, не помнит, что 

                         ему снилось,

И спешит на работу, не желая иного.

Мы старались быть ласковыми с 

                         больными,

Раздавали сладкие гостинцы

И ждали, когда от танцев

Рассосется комок в горле.

Мы любили их, поручителей нашего 

                         бытия,

Стоящих парами в скупом свете,

Подступающих в ритме вальса

К большему миру. Любили

Березовый привкус воздуха, 

                         преосуществивший нас

В теплоточивые тела в ярком, 

                         сходящиеся –

Расходящиеся, медленно остывающие

После танцев, как трава и розовые 

                         кусты,

Пока над забором

Курится вьюнок.

Здесь началась дружба, крепшая

Год за годом. Месяца разлуки

Искупались солнцем. Помню 

Любовную историю: мальчик,

Все время стоящий в ступоре,

Увлек танцевать девочку.

Он ступал,

Словно по тонкому льду.

Протанцевав с полчаса, она ушла.

Когда на следующее утро он 

                         вернулся,

Его увели санитарки.

Каждый день я вспоминаю цвет ее 

                         кожи.

Каждый август приезжаю туда.

Уже один, мама умерла, и гостинцы

Теперь покупные – баночки солений 

                         и пачки печенья.

Я стою в центре круга

Танцующих тел и какое-то время

Вижу себя со стороны,

Словно из чердачного окна.

Большие куклы движутся в сумерках 

На лужайке. Лица смазаны, тела 

                         спарены.

Их силуэты сливаются и кажутся

То призраками, дерзнувшими 

                         овеществиться,

То деревьями на берегу озера.

Промежутками между днем и ночью.

Лица расплываются и перетекают 

                         одно в другое,

Как если были бы единой плотью, 

                         единым сновиденьем.

Ничто не убеждает в их реальности,

Только пространство и время. 

                         Перевод М.Калинина.

 

1. Септуагезима – "Семидесятница”, девятое воскресенье перед Пасхой.

2. "Имена, они лежат на поверхности вещей и скрывают их сущность” (исп.). (Подстрочный перевод).

3. Хорхе Гильен (1893–1984) – испанский поэт.

4. В стихотворении Д.М.Хопкинса "Windhover” Христос выведен в образе сокола.

Источник: "Русский журнал"

• Бывший поэт-лауреат напишет продолжение "Острова сокровищ"
• Известные писатели выбрали себе «напарников».