Эдгар По был из расы причудливых изобретателей нового. Идя по дороге, которую мы как будто уже давно знаем, он вдруг заставляет нас обратиться к каким-то неожиданным поворотам и открывает не только уголки, но и огромные равнины, которых раньше не касался наш взгляд, заставляет нас дышать запахом трав, до тех пор никогда нами не виданных и, однако же, странно напоминающих нашей душе о чём-то бывшем очень давно, случившемся с нами где-то не здесь.

Ни одного слова о Мандельштаме я не выдумывал — зачем же выдумывать забавное о человеке, который сам, каждым своим движением, каждым шагом — «сыпал» вокруг себя чудаковатость, странность, неправдоподобное, комическое... не хуже какого-нибудь Чаплина — оставаясь при этом, в каждом движении, каждом шаге, «ангелом», ребенком, «поэтом Божьей милостью» в самом чистом и «беспримесном» виде.

Образ Грибоедова долго бередил душу обитателей российского Парнаса. Дмитрий Мережковский, например, испытывал столь сильную неприязнь к этой фигуре, что не нашёл ничего лучшего, как «удвоить» её в романе «Александр Первый». Там присутствует Грибоедов как историческое лицо и похожий на него до неприличия князь Валерьян Голицын, который признаётся: «А я не люблю Грибоедова. Иные — ножом, иные — петлёй, а он смехом себя убивает. Я, говорят, на него похож. Не дай бог! Неужели и у меня такой же смех — точно мёртвые кости из мешка сыплются?.. Может быть, я не люблю его потому, что себя не люблю, боюсь его как двойника своего». Чуткий Блок ощущал, как «художественное волнение» Грибоедова переходит в «безумную тревогу». Он считал Чацкого демоническою личностью и переносил это на автора. Смотря что понимать под демонизмом, конечно...

«Николаю Гумилеву – такому же бродяге-шатуну, каким был Синдбад-мореход – с чувством нежным». 

Владимир Нарбут, СПб. Апрель, 1912 - Этот оставшийся неизвестным автограф Нарбута находится на книге его стихов «Аллилуйя», изданной в том же году в Петербурге. Владимир Иванович адресовал его своему единомышленнику и другу. Этот экземпляр – один из нескольких, спасенный Нарбутом и преподнесенный им Гумилеву в трагические дни, когда эта книга была сожжена по приговору Департамента печати. Их было шестеро, как подчеркивала неизменно Ахматова, – Гумилев, Мандельштам, Нарбут, Зенкевич, Городецкий...

12 января исполнилось 62 года самому популярному у нас японскому писателю Харуки Мураками

Как ни странно это звучит, но популярность Мураками в России похожа на успех «Аквариума». С разницей в двадцать лет. У писателя та же глобальная роль: он сближает Запад и Восток через веру в общие светлые идеалы. Что отзывается благодарностью в русских душах.

Я услышал альбом «Треугольник» в 1984 году в крымском колхозе, куда был отправлен после первого месяца учёбы в Киевском политехе. Этот альбом населяли Корнелий Шнапс, который «бродил по свету, сжимая крюк в кармане брюк», два тракториста, один из которых «Жан-Поль Сартра лелеет в кармане», «другой же играет порой на баяне Сантану и Weather Report», а также иные странные персонажи...

Это charm — «шарм», и harm — «вред, обида», и санскритское dharma — «праведность», и ивритское hrm — «отлучение (от синагоги), запрещение, уничтожение». Настолько же многозначной была и судьба писателя, жизнь положившего на глубинное изучение литературы и сказавшего однажды: «Сила, заложенная в словах, должна быть освобождена. Есть такие сочетания из слов, при которых становится заметней действие силы. Нехорошо думать, что эта сила заставит двигаться предметы. Я уверен, что сила слов может сделать и это». Кто-то до сих пор считает его сумасшедшим графоманом, иные признают за классика русской словесности. Неправы обе стороны. Хармс — сам по себе творчество, круговерть из слов и действий, и непонятно ещё, что из этого — настоящее…

Алексей Соколовский: Давным-давно, 25 декабря 1925 года, в далёком-далёком Перу родился маленький мальчик Карлос Аранья Кастанеда. Так гласит сказка. 

Как было на самом деле, сейчас уже, наверное, не знает никто — маленький мальчик Карлос вырос и стал для миллионов людей по всему миру не менее значимым, чем другой мальчик, тоже родившийся 25 декабря, которого звали Иисус. В знаменитой сказке Льюиса Кэрролла от Чеширского Кота осталась только улыбка. От Карлоса Кастанеды осталась только сказка, имя которой — Карлос Кастанеда. Помню, когда я в детстве слушал пластинку «Алиса в Стране чудес» (постановка на стихи В. Высоцкого), меня шокировал вопрос: «Что остаётся от сказки потом, после того, как её рассказали?»

Осенью 1908 года в Милане случилась судьбоносная автомобильная авария... Через пару часов, в автомастерской, наблюдая, как автомеханик приводит в чувства его «железную акулу», Маринетти испытал нечто вроде просветления. Вернувшись на свою лакшери-виллу, он тут же набросал текст, который стал первым программным документом общественно-артистического движения под названием «футуризм». Маринетти отослал первый «Манифест футуризма» в Париж, своему приятелю из влиятельной французской газеты Le Figaro...

Не стало Беллы Ахмадулиной – самого нежного и мужественного поэта плеяды шестидесятников. И не только шестидесятников: она была и останется одним из лучших лириков ХХ века. Ей было 73. В последние годы она тяжело болела, но многим запомнится такой, как в знаменитом фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича», – юной, необыкновенно красивой, вдохновенной. В этой картине Белла Ахатовна сыграла саму себя: один из эпизодов запечатлел выступление поэтов-шестидесятников – Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Рождественского... Тех, о ком она написала в стихотворении «Мои товарищи», – «А я люблю товарищей моих.... Да будем мы к своим друзьям пристрастны!/ Да будем думать, что они прекрасны!/ Терять их страшно, бог не приведи». А теперь писатели, знавшие Беллу Ахатовну лично и по ее стихам, рассказывают о том, что значит для них утрата Ахмадулиной.

Павел Николаевич Лукницкий (1900–1973) – писатель, исследователь, путешественник, первооткрыватель. Он человек-эпоха, ровесник века, очевидец и летописец событий, «которым не было равных». Его жизнь порой походила на авантюрный роман со множеством сюжетных линий и приключений и была настолько яркой и насыщенной, что ее с лихвой хватило бы на пять неординарных биографий. В ней замысловато переплелись путешествия и географические исследования; открытия новых пиков и ископаемых; бои, плен и дерзкие побеги; множество любовных романов в бурной юности и рыцарское поклонение всю жизнь одной Прекрасной даме – Анне Ахматовой; любовь к поэзии и собирательство уникального архива Серебряного века.

В этом году исполняется сто лет со дня смерти двух классиков мировой литературы: норвежского писателя Бьёрнстьерне Мартиниуса Бьёрнсона (1832–1910) и Льва Николаевича Толстого (1828–1910). Имя первого сейчас мало что говорит русскому читателю, а в конце ХIХ – начале ХХ веков оно было широко известно в России. Его книги активно издавались, вышло три собрания сочинений, в театрах шли спектакли по его пьесам (например, спектакль по пьесе «Свыше наших сил» выдержал 200 представлений, и по этому поводу вышла даже специальная книжка). Писатель был очень популярен среди русской интеллигенции. В 1903 году Бьёрнсон был удостоен Нобелевской премии в области литературы.

"Велимир Хлебников называл себя то «воином будущего», то «созерцателем будущего» и совсем уж парадоксально «отцом будущего», а своих соратников-футуристов называл «будетлянами»... Многие его тексты, начиная от ранних произведений («О будущем человека», 1907) до поздних («Лебедия будущего», 1918; «Радио будущего», 1921), названия которых говорят сами за себя, буквально пронизаны мыслями о будущем. В утопической статье «Радио будущего» он писал, что радио «откроет ведение бесконечных задач и объединит человечество» и что разнесет по всему миру «дела художника пера и кисти, открытия художников мысли (Мечников, Эйнштейн)»..."

"Не знаю ни одного человека, который прочел бы opus magnum Роберта Музиля (1880–1942) на одном дыхании. У меня, мнящего себя профессиональным читателем, это получилось с четвертого захода. Раз в два года я брался за роман с начала, продирался на 100–200 страниц дальше и... бессильно сникая, откладывал. Но каждый раз убеждался, что текст до интоксикации гениален.

У филологов есть одно негласное полуэмпирическое правило: для сколько-нибудь основательного вчувствования, вживания в то или иное литературное произведение требуется время не меньшее, чем то, которое ушло у автора на его написание (включая вынашивание замысла и отделку). Если так, то «Человека без свойств» нужно изучать всю жизнь. А поскольку роман остался неоконченным..."

Статья литературного критика Вячеслава Огрызко, написавшего немало исследовательских работ о современных сибирских поэтах и прозаиках, посвящена разбору романа хантыйского писателя Еремея Айпина.

"Помнится, когда в самый канун третьего тысячелетия Еремей Айпин познакомил меня с рукописью своего второго романа «Божья Матерь в кровавых снегах», я пришел в некоторое замешательство..."

В числе изданий, готовящихся к печати в академической серии «Литературное наследство», – том «Автобиографические своды Андрея Белого». 

К 130-летнему юбилею Андрея Белого публикуется фрагмент из «Материала к биографии», характеризующий начальные месяцы 1901 года,– время, когда во многом определилась творческая личность и сформировалось духовное самосознание писателя.