НАБОКОВ ВЛАДИМИР - НАБОКОВ ВЛАДИМИР - ПОЭЗИЯ - Библиотека

НАБОКОВ ВЛАДИМИР


РАССТРЕЛ Бывают ночи: только лягу, в Россию поплывет кровать; и вот ведут меня к оврагу, ведут к оврагу убивать. Проснусь, и в темноте, со стула, где спички и часы лежат, в глаза, как пристальное дуло, глядит горящий циферблат. Закрыв руками грудь и шею,- вот-вот сейчас пальнет в меня!- я взгляда отвести не смею от круга тусклого огня. Оцепенелого сознанья коснется тиканье часов, благополучного изгнанья я снова чувствую покров. Но, сердце, как бы ты хотело, чтоб это вправду было так: Россия, звезды, ночь расстрела и весь в черемухе овраг! 1927, Берлин Владимир Набоков. "Ангелом задетый". Выпуск 2. "Вся Москва", 1990. СЧАСТЬЕ Я знаю: пройден путь разлуки и ненастья, И тонут небеса в сирени голубой, И тонет день в лучах, и тонет сердце в счастье... Я знаю, я влюблен и рад бродить с тобой. Да, я отдам себя твоей влюбленной власти И власти синевы, простертой надо мной... Сомкнув со взором взор и глядя в очи страсти, Мы сядем на скамью в акации густой. Да, обними меня чудесными руками... Высокая трава везде вокруг тебя Блестит лазурными живыми мотыльками... Акация чуть-чуть, алмазами блестя, Щекочет мне лицо сырыми лепестками... Глубокий поцелуй... Ты - счастье... Ты - моя... Серебряный век. Петербургская поэзия конца XIX-начала XX в. Ленинград: Лениздат, 1991. К РОССИИ Отвяжись, я тебя умоляю! Вечер страшен, гул жизни затих. Я беспомощен. Я умираю от слепых наплываний твоих. Тот, кто вольно отчизну покинул, волен выть на вершинах о ней, но теперь я спустился в долину, и теперь приближаться не смей. Навсегда я готов затаиться и без имени жить. Я готов, чтоб с тобой и во снах не сходиться, отказаться от всяческих снов; обескровить себя, искалечить, не касаться любимейших книг, променять на любое наречье все, что есть у меня,- мой язык. Но зато, о Россия, сквозь слезы, сквозь траву двух несмежных могил, сквозь дрожащие пятна березы, сквозь все то, чем я смолоду жил, дорогими слепыми глазами не смотри на меня, пожалей, не ищи в этой угольной яме, не нащупывай жизни моей! Ибо годы прошли и столетья, и за горе, за муку, за стыд,- поздно, поздно!- никто не ответит, и душа никому не простит. 1939, Париж Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995. * * * Какое сделал я дурное дело, и я ли развратитель и злодей, я, заставляющий мечтать мир целый о бедной девочке моей? О, знаю я, меня боятся люди, и жгут таких, как я, за волшебство, и, как от яда в полом изумруде, мрут от искусства моего. Но как забавно, что в конце абзаца, корректору и веку вопреки, тень русской ветки будет колебаться на мраморе моей руки. 1959, Сан-Ремо Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995. * * * За полночь потушив огонь мой запоздалый, в притворном забытьи покоюсь я, бывало, и вот, преодолев ревнивый сумрак туч, подкрадывается неуловимый луч и разгорается и освещает странно картины на стене. Доносится нежданно до слуха моего необъяснимый звук и повторяется отчетливей, и вдруг — все оживляется! Волшебное — возможно: халат мой с вешалки сползает осторожно и, протянув ко мне пустые рукава, перегибается, и чья-то голова глядит, лукавая, из мусорной корзины, под письменным столом, а по стене картины кружатся, вылетев из неподвижных рам, как попугайчики, и шкаф дубовый сам завистливо кряхтит, с волненьем наблюдая, как по полу бежит одна туфля ночная вдогонку за другой. Но только двинусь я,— глядь,— все рассеялось, и комната моя мгновенно приняла свой вид обыкновенный. В окне дрожит луна невинно и смиренно, халат — на вешалке, повсюду тишина... Ах, знаю я тебя, обманщица луна! Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ОКНО При луне, когда косую крышу лижет металлический пожар, из окна случайного я слышу сладкий и пронзительный удар музыки, и чувствую, как холод счастия мне душу обдает, кем-то ослепительно расколот лунный мрак, и медленно в полет собираюсь, вынимая руки из карманов, трепещу, лечу, но в окне мгновенно гаснут звуки, и меня спокойно по плечу хлопает прохожий: «Вы забыли,- говорит,- летать запрещено». И, застыв, в венце из лунной пыли, я гляжу на смолкшее окно. 6 марта 1924, Берлин Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. КИНЕМАТОГРАФ Люблю я световые балаганы все безнадежнее и все нежней. Там сложные вскрываются обманы простым подслушиваньем у дверей. Там для распутства символ есть единый — бокал вина, а добродетель — шьет. Между чертами матери и сына острейший глаз там сходства не найдет. Там, на руках, в автомобиль огромный не чуждый состраданья богатей усердно вносит барышень бездомных, в тигровый плед закутанных детей. Там письма спешно пишутся средь ночи: опасность... трепет... поперек листа рука бежит... И как разборчив почерк, какая писарская чистота! Вот спальня озаренная. Смотрите, как эта шаль упала на ковер. Не виден ослепительный юпитер, не слышен раздраженный режиссер, но ничего там жизнью не трепещет: пытливый гость не может угадать связь между вещью и владельцем вещи, житейского особую печать. О, да! Прекрасны гонки, водопады, вращение зеркальной темноты. Но вымысел? Гармонии услада? Ума полет? О, Муза, где же ты? Утопит злого, доброго поженит, и снова, через веси и века, спешит роскошное воображенье самоуверенного пошляка. И вот — конец... Рояль незримый умер, темно и незначительно пожив. Очнулся мир, прохладою и шумом растаявшую выдумку сменив: И со своей подругою приказчик, встречая ветра влажного напор, держа ладонь над спичкою горящей, насмешливый выносит приговор. 1928 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. БИЛЕТ На фабрике немецкой, вот сейчас,- Дай рассказать мне, муза, без волненья! на фабрике немецкой, вот сейчас, все в честь мою, идут приготовленья. Уже машина говорит: "Жую, бумажную выглаживаю кашу, уже пласты другой передаю". Та говорит: "Нарежу и подкрашу". Уже найдя свой правильный размах, стальное многорукое созданье печатает на розовых листах невероятной станции названье. И человек бесстрастно рассует те лепестки по ящикам в конторе, где на стене глазастый пароход, и роща пальм, и северное море. И есть уже на свете много лет тот равнодушный, медленный приказчик, который выдвинет заветный ящик и выдаст мне на родину билет. 1927 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995. БЕЗУМЕЦ В миру фотограф уличный, теперь же царь и поэт, парнасский самодержец (который год сидящий взаперти), он говорил: "Ко славе низойти я не желал. Она сама примчалась. Уж я забыл, где муза обучалась, но путь ее был прям и одинок. Я не умел друзей готовить впрок, из лапы льва не извлекал занозы. Вдруг снег пошел; гляжу, а это розы. Блаженный жребий. Как мне дорога унылая улыбочка врага. Люблю я неудачника тревожить, сны обо мне мучительные множить и теневой рассматривать скелет завистника прозрачного на свет. Когда луну я балую балладой, волнуются деревья за оградой, вне очереди торопясь попасть в мои стихи. Доверена мне власть над всей землей, соседу непослушной. И счастие так ширится воздушно, так полнится сияньем голова, такие совершенные слова встречают мысль и улетают с нею, что ничего записывать не смею. Но иногда - другим бы стать, другим! О, поскорее! Плотником, портным, а то еще - фотографом бродящим: как в старой сказке жить, ходить по дачам, снимать детей пятнистых в гамаке, собаку их и тени на песке". 1933 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995. * * * О, светлый голос, чуть печальный, слыхал я прежде отзвук твой, пугливый, ласково-хрустальный, в тени под влажною листвой и в старом доме, в перезвоне подвесок-искорок... Звени, и будут ночи, будут дни полны видений, благовоний; забуду ветер для тебя, игравший в роще белоствольной, навек забуду ветер вольный, твой лепет сладостный любя... Очарованье звуковое, не умолкай, звени, звени. Я вижу прошлое живое, между деревьями огни а усадьбе прадеда, и окна открыты настежь, и скользят, как бы шелковые волокна, цветные звуки в темный сад, стекая с клавишей блестящих под чьей-то плещущей рукой и умолкая за рекой, в полях росистых, в синих чащах. Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Все окна открыв, опустив занавески, ты в зале роялю сказала: живи! Как легкие крылья во мраке и блеске, задвигались руки твои. Под левой - мольба зазвенела несмело, под правою - отклик волнисто возник, за клавишем клавиш, то черный, то белый, звеня, погружался на миг. В откинутой крышке отливы лоснились, и руки твои, отраженные там, как бледные бабочки, плавно носились по черным и белым цветам. И звуки холмились во мраке и в блеске, и ропот взбирался, и шепот сбегал, и ветер ночной раздувал занавески и звездное небо впускал. Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной, где рояль уснул средь узорных теней, опустив ресницы, ты вышла неслышно из оливковой рамы своей. В этом доме ветхом, давно опустелом, над лазурным креслом, на светлой стене между зеркалом круглым и шкапом белым, улыбалась ты некогда мне. И блестящие клавиши пели ярко, и на солнце глубокий вспыхивал пол, и в окне, на еловой опушке парка, серебрился березовый ствол. И потом не забыл я веселых комнат, и в сиянье ночи, и в сумраке дня, на чужбине я чуял, что кто-то помнит, и спасет, и утешит меня. И теперь ты вышла из рамы старинной, из усадьбы любимой, и в час тоски я увидел вновь платья вырез невинный, на девичьих висках завитки. И улыбка твоя мне давно знакома и знаком изгиб этих тонких бровей, и с тобою пришло из родного дома много милых, душистых теней. Из родного дома, где легкие льдинки чуть блестят под люстрой, и льется в окно голубая ночь, и страница из Глинки на рояле белеет давно... Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * О, любовь, ты светла и крылата,- но я в блеске твоем не забыл, что в пруду неизвестном когда-то я простым головастиком был. Я на первой странице творенья только маленькой был запятой,- но уже я любил отраженья в полнолунье и день золотой. И, дивясь темно-синим стрекозкам, я играл, и нырял, и всплывал, отливал гуттаперчевым лоском и мерцающий хвостик свивал. В том пруду изумрудно-узорном, где змеились лучи в темноте, где кружился я живчиком черным,- ты сияла на плоском листе. О, любовь. Я за тайной твоею возвращаюсь по лестнице лет... В добрый час водяную лилею полюбил головастик-поэт. Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ГЛАЗА Под тонкою луной, в стране далекой, древней, так говорил поэт смеющейся царевне: Напев сквозных цикад умрет в листве олив, погаснут светляки на гиацинтах смятых, но сладостный разрез твоих продолговатых атласно-темных глаз, их ласка, и отлив чуть сизый на белке, и блеск на нижней веке, и складки нежные над верхнею,- навеки останутся в моих сияющих стихах, и людям будет мил твой длинный взор счастливый, пока есть на земле цикады и оливы и влажный гиацинт в алмазных светляках. Так говорил поэт смеющейся царевне под тонкою луной, в стране далекой, древней... Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Пускай все горестней и глуше уходит мир в стальные сны... Мы здесь одни, и наши души одной весной убелены. И вместе, вместе, и навеки, построим мир - незримый, наш; я в нем создал леса и реки, ты звезды и цветы создашь. И в этот век огня и гнева мы будем жить в веках иных - в прохладах моего напева, в долинах ландышей твоих. И только внуки наших внуков - мой стих весенний полюбя - сквозь тень и свет воздушных звуков увидят - белую - тебя... Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Разбились облака. Алмазы дождевые, сверкая, капают то тише, то быстрей с благоухающих, взволнованных ветвей. Так Богу на ладонь дни катятся людские, так - отрывается дыханьем бытия и звучно падает в пределы неземные песнь каждая моя... 23 августа 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Еще безмолвствую и крепну я в тиши. Созданий будущих заоблачные грани еще скрываются во мгле моей души, как выси горные в предутреннем тумане. Приветствую тебя, мой неизбежный день. Все шире, шире даль, светлей, разнообразней, и на звенящую на первую ступень всхожу, исполненный блаженства и боязни. 23 марта 1919, Крым Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. КИПАРИСЫ Склонясь над чашею прозрачной - над чашей озера жемчужной, три кипариса чудно-мрачно шумят в лазури ночи южной. Как будто черные монахи, вокруг сияющей святыни, в смятенье вещем, в смутном страхе, поют молитвы по-латыни. 22 марта 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. СТАМБУЛ Всплывает берег на заре, летает ветер благовонный. Как бы стоит корабль наш сонный в огромном, круглом янтаре. Кругами влагу бороздя, плеснется стая рыб дремотно, и этот трепет мимолетный, как рябь от легкого дождя. Стамбул из сумрака встает: два резко-черных минарета на смуглом золоте рассвета, над озаренным шелком вод. 6 апреля 1919, Золотой Рог Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * По саду бродишь и думаешь ты. Тень пролилась на большие цветы. Звонкою ночью у ветра спроси: так же ль березы шумят на Руси? Страстно спроси у хрустальной луны: так же ль на родине реки ясны? Ветер ответит, ответят лучи... Все ты узнаешь, но только смолчи. 27 апреля 1919, Фалер Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Что нужно сердцу моему, чтоб быть счастливым? Так немного... Люблю зверей, деревья, Бога, и в полдень луч, и в полночь тьму. И на краю небытия скажу: где были огорченья? Я пел, а если плакал я - так лишь слезами восхищенья... 5 марта 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ВЕРБА Колоколов напев узорный, волненье мартовского дня, в спирту зеленом чертик черный, и пестрота, и толкотня, и ветер с влажными устами, и почек вербных жемчуга, и облака над куполами, как лучезарные снега, и красная звезда на палке, и писк бумажных языков, и гул, и лужи, как фиалки, в просветах острых меж лотков, и шепот дерзких дуновений: лети, признаний не таи! О юность, полная видений! О песни первые мои! 26 июня 1919, Париж Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. РУСАЛКА Пахнуло с восходом огромной луны сладчайшею свежестью в плечи весны. Колеблясь, колдуя в лазури ночной, прозрачное чудо висит над рекой. Все тихо и хрупко. Лишь дышит камыш; над влагой мелькает летучая мышь. Волшебно-возможного полночь полна. Река предо мною зеркально-черна. Гляжу я - и тина горит серебром, и капают звезды в тумане сыром. Гляжу - и, сияя в извилистой мгле, русалка плывет на сосновом стволе. Ладони простерла и ловит луну: качнется, качнется и канет ко дну. Я вздрогнул, я крикнул: взгляни, подплыви! Вздохнули, как струны, речные струи. Остался лишь тонкий сверкающий круг, да в воздухе тает таинственный звук... 13 июля 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Мне так просто и радостно снилось: ты стояла одна на крыльце и рукой от зари заслонилась, а заря у тебя на лице. Упадали легко и росисто луч на платье и тень на порог, а в саду каждый листик лучистый улыбался, как маленький бог. Ты глядела, мое сновиденье, в глубину голубую аллей, и сквозное листвы отраженье трепетало на шее твоей. Я не знаю, что все это значит, почему я проснулся в слезах... Кто-то в сердце смеется и плачет, и стоишь ты на солнце в дверях. 13 августа 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ПАМЯТИ ДРУГА В той чаще, где тысяча ягод краснели, как точки огня, мы двое играли; он на год, лишь на год был старше меня. Игру нам виденья внушали из пестрых, воинственных книг, и сказочно сосны шуршали, и мир был душист и велик. Мы выросли... Годы настали борьбы, и позора, и мук. Однажды мне тихо сказали: "Убит он, веселый твой друг..." Хоть проще все было, суровей, играл он все в ту же игру. Мне помнится: каплями крови краснела брусника в бору. Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Простая песня, грусть простая, меж дальних веток блеск реки, жужжат так густо, пролетая, большие майские жуки. Закатов поздних несказанно люблю алеющую лень... Благоуханна и туманна, как вечер выцветший, сирень. Ночь осторожна, месяц скромен, проснулся филин, луг росист. Берез прелестных четко-темен на светлом небе каждый лист. Как жемчуг в раковине алой, мелькает месяц вдалеке, и веет радостью бывалой девичья песня на реке. 17 августа 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ВЬЮГА Тень за тенью бежит - не догонит, вдоль по стенке... Лежи, не ворчи. Стонет ветер? И пусть себе стонет. Иль тебе не тепло на печи? Ночь лихая... Тоска избяная... Что ж не спится? Иль ветра боюсь? Это - Русь, а не вьюга степная! Это корчится черная Русь! Ах, как воет, как бьется - кликуша! Коли можешь - пойди и спаси! А тебе-то что? Полно, не слушай... Обойдемся и так, без Руси! Стонет ветер все тише и тише... Да как взвизгнет! Ах, жутко в степи... Завтра будут сугробы до крыши... То-то вьюга! Да ну ее! Спи. 30 августа 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Катится небо, дыша и блистая... Вот он - дар Божий, бери не бери! Вот она - воля, босая, простая, холод и золото звонкой зари! Тень моя резкая - тень исполина. Сочные стебли хрустят под ступней. В воздухе звон. Розовеет равнина. Каждый цветок - словно месяц дневной. Вот она - воля, босая, простая! Пух облаков на рассветной кайме... И, как во тьме лебединая стая, ясные думы восходят в уме. Боже! Воистину мир Твой чудесен! Молча, собрав полевую росу, сердце мое, сердце, полное песен, не расплескав, до Тебя донесу... 13 сентября 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ОСЕНЬ И снова, как в милые годы тоски, чистоты и чудес, глядится в безвольные воды румяный редеющий лес. Простая, как Божье прощенье, прозрачная ширится даль. Ах, осень, мое упоенье, моя золотая печаль! Свежо, и блестят паутины... Шурша, вдоль реки прохожу, сквозь ветви и гроздья рябины на тихое небо гляжу. И свод голубеет широкий, и стаи кочующих птиц - что робкие детские строки в пустыне старинных страниц... 25 сентября 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. M.W. Часы на башне распевали над зыбью ртутною реки, и в безднах улиц возникали, как капли крови, огоньки. Я ждал. Мерцали безучастно скучающие небеса. Надежды пели ясно-ясно, как золотые голоса. Я ждал, по улицам блуждая, и на колесах корабли, зрачками красными вращая, в тумане с грохотом ползли. И ты пришла, необычайна, меня приметила впотьмах, и встала бархатная тайна в твоих языческих глазах. И наши взгляды, наши тени как бы сцепились на лету, и как ты вздрогнула в смятенье, мою предчувствуя мечту! И в миг стремительно-горящий, и отгоняя, и маня, с какой-то жалобой звенящей оторвалась ты от меня. Исчезла, струнно улетела... На плен ласкающей любви ты променять не захотела пустыни вольные свои. И снова жду я, беспокойный, каких чудес, какой тиши? И мечется твой ветер знойный в гудящих впадинах души. Лондон, Marble Arch * * * Звон, и радугой росистой... Звон, и радугой росистой малый купол окаймлен... Капай, частый, капай, чистый, серебристый перезвон... Никого не забывая, жемчуг выплесни живой... Плачет свечка восковая, голубь дымно-голубой... И ясны глаза иконок, и я счастлив, потому что церковенка-ребенок распевает на холму... Да над нею, беспорочной, уплывает на восток тучка вогнутая, точно мокрый белый лепесток... Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Будь со мной прозрачнее и проще: у меня осталась ты одна. Дом сожжен и вырублены рощи, где моя туманилась весна, где березы грезили и дятел по стволу постукивал... В бою безысходном друга я утратил, а потом и родину мою. И во сне я с призраками реял, наяву с блудницами блуждал, и в горах я вымыслы развеял, и в морях я песни растерял. А теперь о прошлом суждено мне тосковать у твоего огня. Будь нежней, будь искреннее. Помни, ты одна осталась у меня. 12 ноября 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ЗИМА Только елочки упрямы - зеленеют - то во мгле, то на солнце. Пахнут рамы свежим клеем, на стекле перламутровый и хрупкий вьется инея цветок, на лазури, в белой шубке дремлет сказочный лесок. Утро. К снежному сараю в гору повезли дрова. Крыша искрится, по краю - ледяные кружева. Где-то каркает ворона, чьи-то валенки хрустят, на ресницы с небосклона блестки пестрые летят... 1 декабря 1919 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Мой друг, я искренно жалею того, кто, в тайной слепоте, пройдя всю длинную аллею, не мог приметить на листе сеть изумительную жилок, и точки желтых бугорков, и след зазубренный от пилок голуборогих червяков. 2 января 1920 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ВСТРЕЧА И странной близостью закованный... А. Блок Тоска, и тайна, и услада... Как бы из зыбкой черноты медлительного маскарада на смутный мост явилась ты. И ночь текла, и плыли молча в ее атласные струи той черной маски профиль волчий и губы нежные твои. И под каштаны, вдоль канала, прошла ты, искоса маня; и что душа в тебе узнала, чем волновала ты меня? Иль в нежности твоей минутной, в минутном повороте плеч переживал я очерк смутный других - неповторимых - встреч? И романтическая жалость тебя, быть может, привела понять, какая задрожала стихи пронзившая стрела? Я ничего не знаю. Странно трепещет стих, и в нем - стрела... Быть может, необманной, жданной ты, безымянная, была? Но недоплаканная горесть наш замутила звездный час. Вернулась в ночь двойная прорезь твоих - непросиявших - глаз... Надолго ли? Навек? Далече брожу и вслушиваюсь я в движенье звезд над нашей встречей... И если ты - судьба моя... Тоска, и тайна, и услада, и словно дальняя мольба... Еще душе скитаться надо. Но если ты - моя судьба... 1923 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ГРОЗА Стоишь ли, смотришь ли с балкона, деревья ветер гнет и сам шалеет от игры, от звона с размаху хлопающих рам. Клубятся дымы дождевые по заблиставшей мостовой и над промокшею впервые зелено-яблочной листвой. От плеска слепну: ливень, снег ли, не знаю. Громовой удар, как будто в огненные кегли чугунный прокатился шар. Уходят боги, громыхая, стихает горняя игра, и вот вся улица пустая - лист озаренный серебра. И с неба липою пахнуло из первой ямки голубой, и влажно в памяти скользнуло, как мы бежали раз с тобой: твой лепет, завитки сырые, лучи смеющихся ресниц. Наш зонтик, капли золотые на кончиках раскрытых спиц... 1923 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * О, как ты рвешься в путь крылатый, безумная душа моя, из самой солнечной палаты в больнице светлой бытия! И, бредя о крутом полете, как топчешься, как бьешься ты в горячечной рубашке плоти, в тоске телесной тесноты! Иль, тихая, в безумье тонком гудишь-звенишь сама с собой, вообразив себя ребенком, сосною, соловьем, совой. Поверь же соловьям и совам, терпи, самообман любя,- смерть громыхнет тугим засовом и в вечность выпустит тебя. 2 мая 1923 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. БАРС Пожаром яростного крапа маячу в травяной глуши, где дышит след и росный запах твоей промчавшейся души. И в нестерпимые пределы, то близко, то вдали звеня, летит твой смех обезумелый и мучит и пьянит меня. Луна пылает молодая, мед каплет на мой жаркий мех; бьет, скатывается, рыдая, твой задыхающийся смех. И в липком сумраке зеленом пожаром гибким и слепым кружусь я, опьяненный звоном, полетом, запахом твоим... Но не уйдешь ты! В полнолунье в тиши настигну у ручья, сомну тебя, мое безумье серебряное, лань моя. 1923 Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. * * * Живи, звучи, не поминай о чуде,- но будет день: войду в твой скромный дом, твой смех замрет, ты встанешь: стены, люди все поплывет,- и будем мы вдвоем... Прозреешь ты в тот миг невыразимый, спадут с тебя, рассыплются, звеня, стеклом поблескивая дутым, зимы и вёсны, прожитые без меня... Я пламенем моих бессонниц, хладом моих смятений творческих прильну, взгляну в тебя - и ты ответишь взглядом покорным и крылатым в вышину. Твои плеча закутав в плащ шумящий, я по небу, сквозь звездную росу, как через луг некошеный, дымящий, тебя в свое бессмертье унесу... <1923> Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991. ПРОВАНС Как жадно, затая дыханье, склоня колена и плеча, напьюсь я хладного сверканья из придорожного ключа. И, запыленный и счастливый, лениво развяжу в тени евангелической оливы сандалий узкие ремни. Под той оливой, при дороге, бродячей радуясь судьбе, без удивленья, без тревоги, быть может, вспомню о тебе. И пеньем дум моих влекома, в лазури лиловатой дня, в знакомом платье незнакома, пройдешь ты, не узнав меня. 1923, Сольес-Пон Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Из поэтического наследия XX века. Москва: Современник, 1991.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]