На страницах данного подфорума осуществляется прием и отбор статей для дальнейшей их публикации на страницах "ЛИТГАЗЕТЫ" ресурса. ...................................................................................................... Форма подачи текстов - публикация материала в качестве "Новой темы". ...................................................................................................... Ответственность за сохранение Авторских прав и достоверность фактов, цитат, собственных имен и других сведений несет публикатор. При любых претензиях со стороны соавторов материалов или владельцев Авторских прав на материалы, файл будет удален без предупреждения. ...................................................................................................... Решение о публикации материала выносит Редакторский совет ресурса (Администрация и Модераторы сайта). "Говорить не думая, что стрелять не целясь."
«Синее вино» - символ скорби и печали. В русском фольклоре выразительно противопоставление «зеленого вина» (молодого виноградного вина), непременного атрибута пиров, и «синего вина» (крепкой водки или спирта), которое могло быть ритуальным питьем при похоронном обряде или употребляться при бальзамировании умершего.
(Текстологический комментарий к "Слову о полку Игореви".) .....................
"Коммунисты мальчишку поймали..." Борис Гребенщиков. 1991.
Стихи Николая Вильямса. Написано в 1969, впервые опубликовано в журнале "Континент", в Париже, в начале 1980-х. В оригинале - первая строчка - "Коммунисты поймали парнишку".
Изначально - это пелось на мотив "Прощания славянки".
Сообщение отредактировал MasterEvgeny - Вторник, 17.02.2009, 17:10
Спасибо, Генерал - полковнику! Порадовал... Очень познавательно... РЕСПЕКТ, как ныне говорят... Колличество Разума на Земле- величина постоянная, а население - растёт...
Ігор Бондар-Терещенко : Де його обличчя, або «Слобідська» ментальність як історико-літературний феномен
В одній зі своїх статей Ігор Бондар-Терещенко кинув фразу про специфічну «слобідську духовність». Цього ж разу темою його розмірковувань стали «слобідська ментальність», «національний характер слобожан» і їх вияв в українській літературі. Але чи не виглядає штучною запропонована критиком конструкція? Чи не є вона виявом помітної останнім часом тенденції до силуваного моделювання регіональних «національних характерів»?
Сподіваємося, що до пошуку відповідей на ці питання приєднаються й наші читачі та коментатори.
…Чи знаєте ви, що таке Слобожанщина? Чи любите Ви її так, як любить гроші галичанин і як ненавидить його за це волиняк? Якщо згадка про гроші сяк-так переконала вас у щирості авторських зазіхань на природу його рідного генотипу, то дозвольте зупинитися саме на цій статистично-формальній ознаці національного характеру слобожан. Отже: як, наприклад, богобоязному мешканцю Харкова дізнатися у начальства, а чи в приятеля-позичальника, про його власні гроші? Гадаєте, спитатися «в лоб»? Анітрохи! Автор сих рядків перевіряв свою крамольну гіпотезу на трьох знакових респондентах – священику, лікарю та художнику – і знаєте, як вони радили розв’язати цю життєву проблему? «Та якось», – відповідали всі, ніяковіючи з того, що до них підступають із такими «незручними» питаннями. Скажете, інфантилізм? Милосердя? Чи, не дай Боже, аутизм? Навряд, бо насправді це лише вроджена, себто генетична риса типової слобідської вдачі.
Здавалося б, слобожанський Харків мандрує у своєму власному часі, і нажиті ним «національні» скарби видаються на цьому шляху непотрібним баластом. Звичайно, можна поступитися і вмістом кишень, і самою вдяганкою, не згадуючи про культові споруди міста на кшталт Держпрому чи Будинку «Слово», але розпухла торба його душі все одно залишиться монолітно-незрушною. Назовні це завжди виходило намацаними в тій торбі прикметниками до субстанціонального ейдосу «Харків»: «пролетарський», «залізничний», «бронетанковий», а також – «перша столиця Радянської України». У міста постійно питалися, яке ж воно насправді. «Харків, Харків, де твоє обличчя?» – розпочинав естетику допитів у далеких 1930-их Павло Тичина.
Тож не гріх буде й собі поцікавитися, як саме розвивався слобідський генотип упродовж історико-культурних епох. Принаймні вже на початку ХХ століття, коли пекельні глобально-світові, чи пак «революційно-демократичні», зміни торкнулися імперського айсберга, і він почав здригатися під ударами доморощених каменярів, у Слобожанщині, як знати, існувало два типи місцевого характерництва. Тип лагідного поета-лірника на зразок Гната Хоткевича і Бориса Грінченка — і тип ворохобника-радикала на кшталт Миколи Міхновського чи, хоч як дивно, бій-баби Христини Данилівни Алчевської. З часом, як знати, перший тип виродився в миролюбно-просвітянський «Плуг» під керівництвом Сергія Пилипенка, а другий розпався на два різновиди: зразковий і формальний. Зразковий радикалізм Міхновського спершу зашпортався в літературній демагогії Дмитра Донцова, потім спіткнувся об не менш партійну непримиренність Миколи Хвильового, і згодом розвіявся слобідськими степами, немов дим від спаленого більшовиками (живцем у клуні) поета Володимира Свідзінського.
Натомість формальний різновид слобідського «радикалізму» перетворився на таке, суто місцеве явище, як дармограйство. Чи пак, щира імітація патріотичного вимахування рушниками, хоругвами, а також закидання шапками місцевого виробництва будь-якої іноземної зарази. Власну «номінативну» (номенклатурну) формальність цей різновид слобідської вдачі завжди підтверджував, узгодивши чергову лінію з не менш черговим начальством. Так, 1926-го року до формально-столичного Харкова був запрошений з лекцією російський формаліст Б. Ейхенбаум, і місцева громада про всяк випадок виступила проти явища, не затвердженого московським начальниками, затіявши з цього приводу цілу «літературну дискусію». «Зовсім інакші методи треба використовувати для літературного аналізу, – переконував Ейхенбаум. – У цьому випадку форми та прийоми самоспостереження і оформлення душевного життя є безпосередньо-важливим матеріалом, від якого не варто відходити». З уваги на політику партії в мистецтві усе це виглядало крамолою. Яке «самоспостереження»? Яке «душевне життя»? Маркс – «вот наш исток»! «Формалізм – чудова зброя в руках наших класових ворогів для дезорганізації наших лав, для прориву фронту пролетарського мистецтва», – підсумував В. Коряк ставлення «харківської» науки до небезпечного методу.
Тому назагал маємо генотип не страхополоха, але приреченого жити у звичному страху перед Системою заляканого слобідського аборигена. Вже нині він зрозумів, що, попри важливість національного коріння, рішучий крок назустріч майбутньому він робить тоді, коли в очах вищезгаданої «громади» залишається без будь-якого коріння. І коли подробиць у його біографії не більше, аніж у депутата районної ради. Колишня участь у національнім відродженні кінця 1980-х років – голодування, страйки, принципове спілкування українською – усе це виявилося непотрібним. Більше того, національно-свідома позиція змусила не одного мистця піти у внутрішню еміграцію. Адже в середині 1990-х «незалежна» хвиля зринула із слобідського узбережжя, лишивши на загальний огляд бунтарів-ворохобників та інших рачків-печерників, знову взятих на облік у КГБ-СБУ як суспільно-небезпечні елементи. Без жодного втручання ззовні, усе було зроблено руками самих «бунтарів», що нині виявилися винними у зубожінні свого народу.
У такий спосіб виокремимо ще одну деталь, яка разом із згаданою «внутрішньою еміграцією» сформувала слобідський генотип. Це страх перед майбутнім, але насамперед – перед теперішнім. Українському поетові, журналістові чи редакторові, який унаслідок необачної ідентифікації свого статусу в районнім відділку міліції матиме за певних обставин щонайменше кілька зламаних ребер, вже не треба казати, що в людини немає прав. Людина нині, як і вчора, – ніхто. Будь-хто, і то не лише в Харкові, може бути розчавлений і розмазаний підлогою якого-небудь Дзержинського РОВД, і слід його буде змитий, вкинутий у відро і заритий неподалік.
Тому відчуття страху – цілком ментальна хвороба. На неї хворів, як останній з «Нової Генерації» 1920-их років, так і його молодий правонаступник з «Червоної Фіри» 1990-х. Обидва страшенно раділи, коли до міліції викликали в якості свідків, а не як потенційних підслідчих. Таким чином, немов «червона» голограма, крізь усі «незалежні» нашарування сучасності проступає «столичний» харківський міф. Який вряди-годи збігається з реальністю, а колишні легенди – з повсякденним буттям. І відчути це енергетичне поле можна, лише живучи на цьому «незалюдненому острові» – поруч із кількома мільйонами його «незалежних» мешканців і якимсь десятком заляканих українських аборигенів. «Хуторянин», – підказує при цьому Євген Маланюк, – зовсім не образлива назва, а фактор національної культури».
Утім, наші закиди лягають на цілком зрозумілий інстинкт самозбереження. Не всі слобожани за своїм духовним складом є «культурними одиницями», готовими до самоспалення, внутрішньої еміграції тощо. Багато хто хотів би прожити довго й щасливо, не міняючи рожеві скельця окулярів на червоні, чорні, або жовто-блакитні. Не кажучи вже про помаранчеві. І в цьому є свій сенс. Адже з історії знати, як у всі часи нашої (зазвичай дисидентської) культури ми намагалися вчитися громадянської відваги, а виявилися чи то зарозумілими недоуками, а чи одіозними самоуками, які шукають на терені України державу з тією ж назвою. «Але не було в українському відродженні революційного професіоналізму, – з гіркотою значить Василь Рубан, – все якісь щирі здоровкання за руку».
І тому не безпритульна «революційна» муза Сергія Жадана творить обличчя споконвіку пролетарської столиці, а якраз сковородинівського закрою писання такого собі місцевого Петра Нештетера: про слобожан, макаронну фабрику і нескінченну подорож в Загірню комуну тутешніх романтиків-письмаків. Навіть у «перебудованих» харківських спілчан маємо вже більш бойову реакцію на «рідну» історію, а також «помаранчеве» сьогодення й «сіро-буро-малинове» майбутнє. Або зовсім несподіваний на другому десятку державної «незалежності» пафос боротьби як-от у донедавна смиренного харківського лірика Олексія Ковалевського: «Не здолає ніхто!.. Я в печери, / Я в УПА, я на роги чортам...», або його запізнено-спілчанська реакція на історичні пертурбації: «Возникни, Коновальцю, / І двосічним навсібіч рубай!».
У молодшого покоління слобідських поетів «смертельний» модус більш виправданий, але теж невідворотній. Наприклад, маємо «революційний» список рецептів з виготовлення вибухівки в романі Жадана, і тут-таки – як логічний висновок – перелік його улюблених пісень, які слід виконати на могилі. Словом, пролонгація мортального дискурсу а ля «як умру, то поховайте». І це з голосу, зважте, «лідера покоління 90-х», як називають Сергія Жадана. Не краще, до речі, з ранніми двотисячниками на зразок Олега Коцарєва чи Сашка Ушкалова. У першого маємо характерну ліричну замальовку, сповнена неусвідомлено-утробним страхом: «Поглянь на СБУ / Вечірнє й млосне: / всі фіранки жовті / А одна – / Зелена», де генетична пам’ять зворохоблена, либонь, спогадами про тисячу в’язнів, спалених живцем перед приходом до Харкова німців у 1941-му році. У романі другого заляканий батько-викладач дає копняка під сраку власному синові, щойно визволеному ним з відділку міліції. Мовляв, це ж проблеми на службі будуть, якщо про сина-хулігана дізнаються. А таки дізнаються, бо сигнали з РОВД за місцем роботи ще ніхто не відміняв.
І лише пізні двотисячники на кшталт поетки Марії Козиренко – навіть попри атавістичну назву її збірки «Сонячна бомба» (привіт Міхновському з його підриванням пам’ятника Пушкіну в Харкові) несамохіть повертають обличчю Харкова лагідний вираз, закам’янілий від автентичної слобідської епохи імені Грицька Сковороди. Не колоніально-дурнуватий, як за часу Квітки-Основ’яненка, і не знавісніло-блазенський, як за недовгого, але автентичного щодо характеру регіональної вдачі, панування у Харкові ранньої футуристичної епохи Вітюши Хлєбнікова. При цьому щоразу ризикуєш наразитися на звинувачення у певній містечковості «образу Харкова», змальованого на прикладі персональної міфології слобідських персонажів. Насправді ж, саме приватний формат спілкування завжди визначав і визначає характер будь-яких історико-культурних зрушень у цьому славному місті. Якщо деінде може зарадити патріотизм місцевої влади (як у Львові), чи адміністративна потреба відповідати «народним» чаянням (як у Києві), то в Харкові завжди уповають на рятівну владу архетипів: «радянських», а чи «національних». З архетипами ж легше – вони незрушні, ви зауважили?
Скажімо, Харкову незрушність виявилася більш до лиця, ніж плебейське пожвавлення сусідніх столиць. Звичайно, до його естетики «першої столиці» нічого не додалося, крім незначних косметичних моментів на кшталт нової станції метро імені маршала Жукова, чи пам’ятника замордованим кобзарям, натомість він утратив те, чого йому не пасувало: деяких малоросійських культурників, які перенеслися ближче до більш столичних місць. Достоту існують міста-герої, які в домовині виглядають набагато краще!
Утім, це краса тимчасова, за нею криється дезурбанізація Харкова. І суть не в зникненні архітектурних дрібниць на кшталт філармонії чи відомого «масонського» будинку, переробленого на офіс. І не в тім печаль, що розпад торкнувся колись потужного економічного вузла усього Сходу. Давно вже з’ясувалося, що заводи і фабрики в Харкові не працюють не тому, що немає грошей, а тому, що ці монстри всесоюзної індустрії виявилися непотрібні селянській за своєю природою Слобожанщині. Усе це було треба для процвітання СРСР, і аж не для місцевого аборигена, який, втративши роботу на танковому заводі, з легкістю повернувся на город у рідному селі. У повітрі знову запахло землею, окраїнний люд збадьорився, припавши до ріллі, й не звертає уваги на парламентську чехарду.
Гірше з тим, що «нові люди», замість «незалежного» дива, спромоглися лише на відкриття кафе. Існування виявилося для них лише можливістю на хвилину зблиснути в бурхливому потоці «харківського» сьогодення. Решта «живого» життя продовжується під владою архетипів.
Які ж ознаки цієї вічної влади? Насамперед це вищезгадане, невмируще «дармограйство» слобідського люду, в основі якого лежить зв’язок з вільнолюбними ідеями, а не з предметним світом як давно впорядкованою парадигмою офіційних найменувань. Натомість цнотливий світ ідей у рахманній Слобожанщині – це світ «неіснуючий», і засоби його «оприлюднення», якщо можна говорити про це за аналогією зі світом предметним, «існуючим», споконвіку колоніальним, значно відрізняються від загальноприйнятих. Зазвичай це наївні ліричні збочення посттоталітарного кшталту, наче в збірці «Ходить Хо» згаданого Ковалевського, лауреата «примирливих» премій ім. Н.Островського та В.Сосюри.
Також у слобідській естетиці «дармограйства» постійно «оприлюднюються» приховані ресурси свідомості, що так чи інакше перебуває у харківському підсонні, сприймаючи себе лише у безперервному акті відтворення самосвідомості. “Як було урочисто і чисто – / Комуняка вручав партквитка, – згадує автор збірки «Ходить Хо». – І беру я квиток яснолицьо / З кігтежмень куцосерцих шулік”. Бадьоро згадуючи мало не всіх національних героїв – від Мазепи до Бандери – сам Ковалевський з його статично-спілчанською вдачею несамохіть залишається заручником класичної школи слобідського «дармограйства» в поезії. Зрозуміло, коли «незалежний» час розганяється, і дозволених дат, імен та ювілеїв стає все більше, – вони поспішають, товпляться і наступають на п’яти. Звідси бажання надати усім їм топонімічної єдності в межах однієї, окремо взятої збірки поезій. Тому не дивно, що Сергій Жадан, презентуючи збірку новітньої харківської поезії «Харків forever» і радіючи з відсутності в ній засилля «національного», значить: «Тут загалом дуже мало української літератури – це, як на мене, найбільш вигідні моменти пропонованої антології».
Може, спитаймося, у такий спосіб молоді харківські поети позбавляються накинутого історією архетипу слобожанина? Адже «дармограйство» передбачає називання не лише якихось «ментальних світів» якогось комуністичного минулого та його мешканців. Тут здебільшого вибудовуються принципи естетичного дискурсу, що є центральним мотивом «дармограйства». У такий «патріотичний» спосіб у Харкові відроджується ідіосинкразія словотворчості галюциногенного типу, орієнтованої перш за все не на якусь там естетику, а на те, щоби утримати самовільно утворену «реальність» на зручній для «творця» відстані.
Отже, якщо існує таке явище як «філософська поетика», то якраз «дармограйство» акцентує у цьому словосполученні «поетичне», підкреслено «неіснуюче» – те, що спочатку потребує нічим не підкріпленої довіри до себе, а вже потім розуміння. Дидактичність такого явища зрозуміла, літературно-мистецька вартість – не дуже. Адже сама культура виглядає лише певним «доповненням» до слобідського світу – причому таким, що його «дармограйство» цей світ зовсім не потребує. Втім, саме у тамтешній культурі кожен з авторів може задавати такий регістр зависання між собою і публікою, що видається для нього найдоречнішим. В результаті виникають самодостатні літературні тексти, звернені до свого власного естетичного болота. Себто в нікуди.
Спитаєте, що ж тоді робить у «нікудишньому» Харкові автор сих рядків? По-перше, живе він тут, оскільки батьківщина – це не лише там, де завжди добре, але, на жаль, також там, де перманентно погано. По-друге, треба ж комусь піднімати повіки Києву-Вію на проблеми регіонів! Можливо, бодай через приїзд чергового Ревізора-цензора вираз слобідського обличчя зміниться з «бронетанкового» на більш природніший, рахманний? Власне, вже міняється, з чим його щиро вітаємо!
Коментар Сергія Негоди:
ІТБ перейшовдо аналізу творчих груп загалом. .. У процесі багаторічного творчого спілкування талановитих із групи україномовних сучасників у мене визріла ідея творчої самоіндентифікації не в Україні, а в міському мистецькому подільському середовищі. Цьому ще посприяв вихід у світ мого сайту, що є свідченням про інтер-рольовий діалог у мистецтві, кожен талант володіє саме плюральним, а не тотальним, баченням власного творчого доробку, тому інтелектуальний клімат такої соціальної групи - завжди креативний. Проте неформальний статус в психо-аналізах ІТБ сучасної соціальної групи мистців у нашій державі не сприяє тільки моїй наївній довірі до масового типажу українця. Він в усьому і завжди різний. Як на мене творча мережа соціальної групи - це засіб обміну інформацією у формі фестивалів, дебатів, дискусій, семінарів, творчих ігор. Будь-яка сучасна творча особа - не типажна, проте може бути ментально присутньою в соціальній групі з ІТБ, і будь-хто з сучасних митців оцінюється мовчки, тобто власними внутрішніми досягненнями, а не тими соціальними, про які не вміє чи не хоче сказати ІТБ, - ось це надихає на крик не тільки духовних українців, а веде до змагального виду діяльності у творчому середовищі, ось це полегшує здобуття власного оригінального продукту в сучасній загалом віртуальній літературній Україні. Без консервативної та ідеологічної опіки митців в Україні склалася соціальна група мистців типу "TRANSCENDENTA", в якій будь-хто може сподіватися на самобутність виходу за межу дозволеної творчості, ось тут і потрібно шукати кмітливих та самодіяльних героїв-типажів нашого часу. Типаж трансцендентного напряму, тобто з феноменом "неявленого" у апріорній сфері творчого мислення, але позначеного в творчому стані та творчому середовищі через символіку мережі, можна вважати засновниками доби TRANSCENDENTA в мистецькому середовищі України. Зазначу, що активний діяльнісний підхід до глобальної творчої мережі яскраво виявляє феномен "творчих комплексів" насамперед у проблемних ситуаціях між учасниками соціальної групи, котрі не завжди можна подолати самотужки, а через творчу ретроспекцію у групі це добре вдається. Добре, що ІТБ через проблемний діалог у творчій мережі виниклав потенційні напруги у свідомостях мистців, це сприяє вияву унікальних станів творчого та духовного осягнення, які осмислюються лише згодом у творчості майбутніх поколінь. Цікаві форми творчої свідомості визначають літературну технологію його витвору на рівні лінгвістичних можливостей універсальних знакових систем. Сама енергетика талановитих спричиняє в глобальній мережі трансцендентне надпізнання, а як апріорна достовірність невиявлених знань потребує не суто розумових, а досвідно-інтуїтивних осяянень в колі протиріч та проблем. ІТБ відшукав естетичну гармонію у ментальних типах Слобожанщини, не цураючись формальних протиріч, конструюючи своєрідні та експеримантальні версії сердечно-ліричного, де факт "істиності-хибності" в межах потрійних сфер людських субстанцій тіла-психіки-духу виходить за межі парадигми художньої та критичної літератури. У тексті ІТБ відбувається своєрідна кодифікація однієї з багатьох версій ментальної "правди життя." Звертаю вашу особливу увагу, що для групи сучасних мистців-трансцендентів переважними є саме короткі художні твори, що реалізовані у нейтральній що до моралі формі авторського викладу та твори з психічними метаморфозами образів. В цих творах зосереджені найактуальніше питання само-творчості, отже, "самість" тексту спонукає ІТБ до відчуття "невиявленого", тобто його текст відкриває межі проблемної "правди життя", на підступах до якої талант ІТБ відчуває себе, як риба у воді, - ось так акумулюються його пізнавальні відношення до образу історичного, сучасного та фантастичного світогляду українця.
Дякую ІТБ за правду нашого світовідношення, яка є проблемною, тобто вічною на шляху до самих себе...
Добавлено (09.03.2009, 22:23) --------------------------------------------- На здобуття Національної премії України імені Тараса Шевченка 2009 року було подано 69 творів та робіт. До третього туру допущено 19 творів та робіт. На заключному засіданні 16 лютого 2009 року Комітет прийняв рішення про присудження премії п'ятьом номінантам. Ними стали поет Павло Гірник, художник Віктор Гонтаров, актриса Лариса Кадирова, публіцист Володимир Мельниченко і майстер народного малярства Віктор Наконечний.
Мне коза сейчас сказала, что у нас тут - места мало! То есть нет - мне сейчас Клён сказал, чтоб я куда-то сюда тексты кидала Ну - кидаю
Добавлено (16.03.2009, 20:26) --------------------------------------------- «Я Б В ПИСАТЕЛИ ПОШЕЛ…» (Об антологии–2007)
Сами мы — неместные… То есть хотела сказать, что поэтом я не являюсь. Потому что писать стихи при большом желании и должном усердии можно таки научиться, а вот поэтом — надо только родиться. Рождаются — единицы, а пишут — тьмы, и тьмы, и тьмы… Сами пишем — сами читаем. Похваливаем друг друга, поругиваем. Такая вот самодостаточность. Но так ли это плохо, как считают многие? Почему обязательно должны быть читатели — сами-не-пишущие, эдакие абсолютные читатели-потребители? Что существенно изменится в мире, будь это так? Мне могут возразить, что вот, мол, раньше… Но ведь очевидно: тот пласт социума, который раньше потреблял стихи (в любом случае — в качестве «развлечения»), сегодня находит себе «зрелища» позрелищнее: сериалы, различные телешоу, компьютерные игры и т.п. — перечислять можно долго. Так что же потеряли поэты (=стихописатели) с потерей такого читателя? Неужели святую ВЕРУ в то, что собственным «словом» однажды переиначат мир?! Смешно, ей-богу. Не переделали раньше, не переделать и теперь. Да и кто сказал, что подобные «переделки» — к лучшему? Вон в ХIХ веке русские прозаики критиковали-критиковали окружающую действительность… Докритиковались. Мир получил Октябрьскую революцию и всё из неё вытекающее. Об этом ли мечтал тот же Николай Гаврилович, подробно расписывая — что делать? Так что угомонитесь, дорогие мои поэты и «поэты», а также остальные что-нибудь-писатели. Другая больная тема для страдающих — графомания. Я бы даже сказала Графомания с большой буквы — так величественно и самоуверенно царит она на современном поэтическом Олимпе. Факт? Факт. Но опять-таки: катастрофа ли это мирового масштаба? Почему плохо, если человек, не родившийся божьей милостью поэтом, все-таки трепещет душой и пытается этот трепет выразить словами? Как говорил А. Вознесенский, Можно и не быть поэтом, Но нельзя терпеть, пойми, Как кричит полоска света, Прищемлённая дверьми! Неужели лучше, если он от этого душевного беспокойства возьмет биту и выйдет на вечернюю улицу? Или — при недостатке сил (или духа) — просто допьется до белой горячки? По мне, так лучше пусть вирши слагает (тренькает на гитаре, малюет закат etc.). Впрочем, «страдателей» можно понять. Если бы графоманили мы втихую, написали стиш — и в стол… Не было бы и проблемы (или псевдопроблемы). Но нам ведь этого мало! Как только радости-боли души (или скрежет извилин) сложились в слова и предложения (хорошо ещё, если внятные), мы тут же спешим подарить их МИРУ!!! Раньше, честное слово, было то же самое… Только возможностей «подарить» было гораздо меньше. Каких-нибудь 30–40 лет назад напечататься в журнале или издать книгу для простого смертного было практически нереальным. Разве что выступить перед миниаудиторией в каком-нибудь завалящем клубе… Это сейчас самиздатовские (но с ISBNом!) книжки пекутся, как пирожки, только на тираж раскошелься, — и все дела! Не говоря уже о бесконечных интернетовских сайтах. А ещё есть поэтические фестивали, на которых можно даже заполучить какое-нибудь лауреатство… Не, жить стало лучше, господа, жить стало веселее. А если вдруг не печатают нас в журналах — и тут есть выход: скидываемся по копеечке — и в братскую могилу. То есть в альманах какой-нибудь. Или антологию… Так случилось и в этот раз.
И вот перед нами — свежеиспеченная «Антологія сучасної новелістики та лірики України – 2007». При её издании ни цензуры (слава Богу!), ни какого-то особого редакторского отбора, по всей видимости, не было. Каждый, кто посчитал себя «сучасным» новеллистом или лириком, отправил, ничтоже сумняшеся, свои нетленки издателю. И вот мы — здесь! Поэты-прозаики? Или графоманы-эпигоны? Если принять за аксиому, что истинных поэтов (музыкантов, художников) рождается один на миллион (условно), то ответ очевиден. Пожалуйста, не задавайте вопроса — кому же тогда ЭТО нужно?! Это нужно нам, «написателям». К тому же мы великодушны, и можем не только полюбоваться на свои творения, но и почитать соседствующие. То есть и самим приятно, и соседи не обделены вниманием… Поверьте, я не юродствую. Возможно, чуть гиперболизирую, но по сути — так оно и есть. Правда, читаем «соседей» мы по-разному. Чаще всего — чтобы ещё раз схватиться за голову (ах, графомания, ах, какой кошмар), подчиняясь при этом извечному закону — «в своем глазу бревна не замечая», иногда — все-таки радуемся, что брату-сочинителю где-то как-то что-то удалось… И тут есть два важных момента. Первое: уровень «недопоэтов» тоже ведь разный — бывают даже гениальные графоманы, если вы помните! И второе. Чаще всего мы, даже самые искушенные читатели-писатели, судим о том, что является поэзией, а что нет, исключительно в силу своих представлений об этом или даже просто полагаясь на собственные «ощущения», так сказать. Я не исключение. И если в своих «писательских» способностях перманентно сомневаюсь, то вот читательских — у меня никому не отнять! Уж я-то точно знаю, где поэзия, а где — только рядом лежало! Но вот слышу мнение уважаемого человека («Плохо и недопустимо <…> Хорошо и допустимо…»), не совсем совпадающее с моим собственным, — и грустно улыбаюсь. Да что там, — смеюсь!!! Над ним, над собой, — над всеми нами… И именно потому не позволяю себе — «это хорошо», «это плохо»; исключительно — «это мне нравится». А о том, что «не нравится» — как правило, предпочитаю промолчать.
Но не сегодня! Очень уж проникновенными оказались отдельные строки и даже страницы в новенькой «Антологии»… Во чреве антихриста выносит мать, И вскормит грудями, то надо признать… — читаю на стр. 72. Представив, как антихриста вскармливают грудями, понимаю, что картина ужаса автору вполне удалась — то надо признать. Дальше полегче, правда: «Он духа во чреве, уже не святого, // По умолчанию, что тут такого?» Действительно — что тут такого? По умолчанию же ведь… На 85-й странице автор ждёт «вновь // Святой поэзии мгновенья!»: И пью я их взахлёб, когда Иль днём, иль ночью постучатся, И хлынет слов поток тогда, И мысли вихрем закружатся! Не знаю, как насчет потока слов, но Святой поэзии читателю здесь дождаться уж точно не придется, увы… Не успела я оклематься от одних словопотоков, как на 114-й меня подстерегли новые: Всё былины да сказанья! Сладкий мёд от них струит. Просто поражаешься суперпоэтическому открытию: мёд-то, оказывается, сладкий! Но самое главное — психическое спокойствие читателя подвергнуто реальной опасности: стоит только ему вообразить, как от былин да сказаний — струит сладкий мёд!.. Словом, если б струил хотя бы солёный, что ли, я б так не переживала. А вот начиная со 115-й, можно цитировать подряд все пять страниц, отданные на откуп «авторке» сборника «Песня сердца». Говорящее название, однако. Тут удивляют рифмы, ритмы, формы слов, ударения в них… Но содержание переплёвывает любую форму: Я пошла по следам мечты. Непростое нас ждет скитанье. По тропе той отправишься, Исполняя земное призванье. Стойкое впечатление: автор никогда в жизни не читал никого из поэтов. Иначе всё это — просто необъяснимо…
Но, как говорил Уильям Блейк, «способность удивляться и восхищаться — первая ступенька к познанию, тогда как скептицизм и насмешливость — первый шаг к деградации»! Я очень старалась, и мои труды увенчались успехом: таки энное количество строк и строф сборника достойны… ну пусть так и будет — восхищения. Итак, «по рангу» размещения в «Антологии».
Павел Бессонов: Серого цвета рассвет, а ведь был голубым. Но не уверен, что это природы загадка. Просто жирнее и гуще над домнами дым, В чашке воды кипячёной всё больше осадка. Бывает зарифмованная гражданская позиция, а бывает — гражданская лирика. «Почувствуйте разницу!»
Ольга Подлесная: Вы видели, как тают облака, беззвучно и бесследно растворяясь в голубизне? О, если б так легка была нам смерть — горчайшее из таинств… Иногда любые комментарии хуже, чем просто лишние, — и это именно тот случай.
Не всё безупречно на страничках Елены Морозовой, но «Улочка в Покхаре» удалась без сомнения! Под баньяном раскидистым купишь заморских фруктов, Fresh-салат по-тибетски мой с бабочкой из моркови. И в полуденный зной эта улочка сходит с рук мне, инородке, взращенной судьбою на русском слове.
Из картинки заката, нарисованной Сергеем Ердяковым: Вишнёво-алую стезю граня, свет из печурки стелется упруго. Горчит зима, и на исходе дня, мешая снег с листвой, петляет вьюга. Можно было бы, конечно, придраться к стезе, но не хочется…
У Снежаны Малышевой настолько цельно каждое отдельное стихотворение, что трудно выделить строфы, не боясь разрушить впечатление. Попробую: А навстречу летят доберманы, Острой мордой прицелившись в пах. И экраны, повсюду экраны, И в глазах только страх, только страх. Пианино без клавиш чернеют. Музыканты забыли про звук. Их костры больше души не греют. Всё — разлука, и встречи разлук… Вопрос — что за костры? — можно оставить без внимания. Остальное перевешивает.
Александр Белоус: Не страшны познающему нежить, брюзжанье, опала, ибо пафос движенья к неложной ведет красоте. Вот тяжёлое слово под честным пером заблистало путеводной звездой на заждавшемся чистом листе. Пусть смысл банален, но, надо признать, уложен в форму не без изящества.
Гуляя по Осколу, Алла Сыса видит, безусловно своё: Здесь свет и тайна, небо и вода, И тишину сверчки на части пилят. Я трелями прострелена навылет, И в дыры истекает суета.
Околополитических стихов в сборнике раз–два — и обчелся. Особенно радует, что Владимиру Дмитрику удалось свои взгляды выразить не просто рифмованной прозой, — строчки цепляют не только рассудок, но и чувства: Дырявые донья дней… Понимаешь? — Ни капли влаги. Пало что-то и покатилось по моей Независимости, и твоей. И валялось на площади сердце, бледнея…
Не устаю повторять на студии, что вместо слов-называний в поэзии надо уметь создать задуманный образ. Идеальный пример — строчки Вячеслава Пасенюка: По углам, где висит словьё, пауки пасут паучих. Вот и ты получил своё, вот и ты своё получил. Из далёких и ближних мест, не придёт никто, не спасёт. Под звездой, что одна, как перст, сладко пить, забывая всё. Разве способно безликое слово «одиночество» вызвать такой же душевный резонанс?!
К стихам Марины Матвеевой можно относиться по-разному, но только не равнодушно: — Мамочка, слышишь, я все- рьез: душу не греет мне твой плед… Если б у Господа был пёс, он бы нашёл тот потерянный след…
Неоднозначна, но небезынтересна и гражданская лирика Николая Кузёмского: Помолюсь за сирых и бездольных. За страну. За попранную честь. Гордых. И коленопреклонённых. Принимаю жизнь — какая есть.
Вот, пожалуй, и всё. В целом же «Антология», несмотря на яркую глянцевую обложку и немалую толщину, получилась невзрачной, серенькой. За исключением упомянутых выше авторов, всё остальное (речь о русскоязычных стихотворных текстах) выглядит написанным одной рукой. И душой… Всё-таки отсутствие редакторского отбора (да и элементарной корректуры) сводит на нет всю внешнюю «солидность» издания. И как-то не очень хочется, чтобы о современной литературе Украины судили по этому сборнику…
Добавлено (16.03.2009, 20:27) --------------------------------------------- Фу, как некрасиво... Это ж все заново форматировать нада
Добавлено (18.03.2009, 19:28) --------------------------------------------- КОЕ-ЧТО О РИФМЕ (азы)
Н
адо неустанно изучать технику
своего искусства, чтобы не думать
о ней в минуты творчества
Делакруа
1. Общие сведения
Рифма – только одна из многих составляющих поэтического текста (не говорю сейчас о белом стихе и верлибре), но весьма значимая, поэтому заслуживает особого внимания.
Рассказать о рифме всё (тем более однозначно!) почти невозможно, – остановлюсь на элементарном.
Рифма (от греческого – соразмерность) – повтор звуков (или звуковых комплексов), связывающих окончания двух и более строк или симметрично расположенных частей стихотворных строк. В русском классическом стихосложении основным признаком рифмы является совпадение ударных гласных. Рифма отмечает звуковым повтором окончания стиха (клаузулы), подчеркивая междустрочную паузу, а тем самым и ритм стиха.
В зависимости от расположения ударений в рифмующихся словах рифма бывает:
мужская – с ударением на последнем слоге в строке (тревог – мог);
женская – с ударением на предпоследнем слоге в строке (воды – заводы);
дактилическая – с ударением на третьем от конца строки (глубокая – одинокая);
гипердактилическая – с ударением на четвертом и последующих от конца строки слогах (свешивающиеся – смешивающиеся).
По расположению в строках рифмы делятся на:
парные (смежные) – ААББ
перекрестные – АБАБ
опоясывающие (кольцевые) – АББА.
По составу рифма бывает:
простая – повторяются отдельные звуки,
составная – рифмуются группы слов (колокол – молоко лакал)
(вид составной рифмы – каламбурная: поколочу – по калачу),
панторифма – рифмуются целые строки
(Только голову с балкона…….. – тонколобая икона).
Рифмовать желательно наиболее значимые (существенные по смыслу) слова.
Рифма может быть зрительной (совпадение букв) и слуховой (совпадение звуков). Вторая считается предпочтительнее. (Почему Незнайка был неправ, утверждая, что «палка – селедка» – тоже рифма? Потому, что он не знал, что на самом деле рифмуются не последние буквы в слове, а ударные звуки.)
Звуковая рифма подразделяется на
точную – совпадение всех звуков (Евгений – гений, полн – волн, занемог – не мог, межа – свежа)
и неточную – созвучие, в котором звуки полностью не совпадают (распят – паспорт, обнаруживая – оружие).
Речь именно о звуках, т.е. фонетической, а не орфографической стороне (ста расти – старости – все равно точная, хотя буквы совпадают не все.)
(с контурной рифмой надо быть очень осторожным, желательно подкрепляя ее аллитерацией или внутренней рифмой).
Основу неточной рифмы составляют звуки, расположенные ВЛЕВО (!) от ударного гласного. Увеличение повторяющихся звуков усиливает звуковую ощутимость рифмы.
2. И что со всем этим делать?
В теории, как видите, все довольно просто, но на практике появляются всякого рода нюансы. Всех примеров привести, увы, просто невозможно. Вот некоторые.
К примеру, уже во времена Пушкина считались моветоном «избитые» рифмы: розы – морозы, кровь – любовь – вновь… И, тем не менее, это НЕ ТАБУ! Ведь сумел же Пушкин «вывернуться»: ….морозы, читатель ждет уж рифму розы! Всё зависит от задач, от контекста etc.
Например, не запрещается рифмовать одинаковые части речи (прилагательные с прилагательными, глаголы с глаголами), но искушенные в стихосложении авторы стараются избегать таких «простейших» рифм. Гораздо интереснее рифмы неточные, но богатые и «разночастиречные».
Самое главное – НЕ ПУТАТЬ те же глагольные рифмы (нагружала – угрожала) с просто глаголами с одинаковыми глагольными окончаниями.
Бегут – живут – ведут и т.д. – рифмами НЕ являются! (Такой ряд если не бесконечен, то довольно длинен, и примерно треть глаголов можно таким образом якобы «рифмовать».)
Конечно, с этим утверждением можно поспорить, тем более что теоретически это, пожалуй, рифма (см. выше). Но вот, поди ж ты, – считается безвкусием! Впрочем, если вы надумали написать текст к попсовой песенке – флаг вам в руки, – там такое даже приветствуется…
То же касается и других частей речи. Рифмой НЕ являются (опять-таки речь всего лишь о правилах хорошего тона): ожидания – признания – касания и т.д. Особенно китчевыми считаются окончания на -нья (-нье): растерзанье – выживанье, наважденье – просветленье и т.п.
Конечно, слова с такими окончаниями, в принципе, употреблять можно (вместо нормативных на -ния (-ние)), но не стоит ими злоупотреблять и тем более «рифмовать»! (Это гораздо ХУЖЕ, чем настоящая глагольная рифма.)
Кроме того, не стоит рифмовать однокоренные слова, особенно очевидные: свет – просвет, прибежал – убежал.
(Я в свое время сознательно срифмовала кровь – свекровь именно с точки зрения их «не явной очевидности». Возможно, я ошибаюсь.)
Например, красный – прекрасный . Казалось бы, однокоренными они были когда-то в прошлом, и можно было бы их рифмовать… НО! Это совершенно «затертая», набившая оскомину «рифма». И – опять-таки – смотря в каком контексте. Однозначных ЗАПРЕТОВ просто не может быть!
Напоследок приведу отрывок из статьи Леонида КАГАНОВА
«Вредные советы поэтам. Как писать стихи»:
«Замечено, что многие молодые поэты невольно, порой бессознательно интересуются – как бы написать стих похуже? После прочтения около 1000 стихов, <…> мне удалось составить подобие такой методички.
<…>
КАК РИФМОВАТЬ
Следует тщательно выбирать рифму. Годится далеко не всякая! Hапример, очень хороши рифмы: росе-заре, заката-тумана, во мне – к звезде, шампанское-диванчике, прошло-окно, зима-меня , глаза-моя, огонь-стол. Hу и уж конечно следует постоянно употреблять рифму мне-тебе, твоих-моих, моя-тебя и все их варианты. Есть набор хороших, проверенных веками рифм. Hечего изобретать новое – просто используйте их почаще. Розы-морозы, кровь-любовь и, конечно же, неизменное поздравляю-желаю. Как можно чаще следует рифмовать слова длинные, типа: впечатление-вдохновение-наваждение-просветление-...
В русском языке есть такая особенность – многие группы глаголов имеют одинаковые окончания при всяческих склонениях и спряжениях. Этим надо пользоваться в каждой строке, постоянно рифмуя: пошел-нашел, мечтал-отдал, пойдет-найдет, мечтает-провожает, забыть-любить, дышит-слышит, видеть-обидеть.
Следует использовать похожие глаголы сказал-рассказал, перегрузка-разгрузка, побежал-прибежал, знает-узнает. Можно и проще: любит – не любит, был – был.
Кидает клен последний лист лениво. Пришла осенняя пора. Повяла золотая жнива. Прощай, любимая пора!
А можно и так:
Осень. Опять темнота. Солнце исчезло куда-то. Вокруг меня пустота, Птицы кричат где-то.
Лучше всего рифмовать строчки попарно, по две штучки. Это удобнее – не надо хранить в голове кучи рифм. Написал строчку – в следующей зарифмовал и сразу забыл. Пишешь следующую.
Завтра я буду одна. Буду сходить с ума. Слезы текут ручьем. Давай посидим вдвоем.
Hе стоит баловать читателя частыми рифмами. Например, в четверостишии вполне достаточно зарифмовать лишь вторую и четвертую строки – стих от этого не развалится. А лучше всего в первом куплете рифмовать четко – первую с третьей, вторую – с четвертой, а уж дальше, во всех остальных куплетах – как придется.
Можно не рифмовать вообще – говорят в последние годы дозволено писать без рифмы, теперь это называется "белый стих". Прямо гора с плеч!
<…>Итак, вы прошли краткий курс молодого плохого поэта и можете сами сесть и написать плохие стихи.
Hеудач в творчестве!»
Добавлено (18.03.2009, 19:29) --------------------------------------------- Здесь - http://slam.ucoz.org/publ/141-1-0-945 отформатированный (читабельный) вариант
"В постели за мир" (Bed-In For Peace), 40 лет спустя
В марте 1969 года лидер знаменитой ливерпульской четвертки Beatles Джон Леннон (John Lennon) и его жена Йоко Оно (Yoko Ono) провели неделю в кровати отеля Hilton в Амстердаме. В течение этого времени они давали интервью журналистам, в которых призывали прекратить все войны.
40 лет спустя вдова Джона Леннона японская художница и музыкант Йоко Оно призвала своих поклонников повторить знаменитую акцию «В постели за мир» («Bed-in for Peace») - залезть под одеяла на неделю с той же целью, не потерявшей, очевидно, своей актуальности.
Рыбяты! Альманах вышел в марте (о чем и во врезке написато), а НОВОСТЬ помещена типа в начале января. Зачем ваааще нужно-то? Уж лучше убрать
Всё что не делается — не делается...
Поэзия — область свободы и не запрещает считать стихами самые разные вещи, вплоть до рифмованной юмористики. МИХАИЛ АЙЗЕНБЕРГ считает, что хорошо бы «отделить козлищ от плевел»
Одна моя приятельница, в юные годы любившая закусить рюмку водки стеклом той же рюмки, объясняла, что нет в этом ничего опасного: «Надо только сказать своему организму «Сейчас пойдет стекло», чтобы он точно знал, что ему предстоит, — и тогда справится». Но культура тоже в своем роде организм, переварит и стекло, если вовремя предупредить.
Американский поэт (и крупный литературный чиновник) Дейна Джойа рассказал в одном интервью, что в Америке стихи стали вдруг страшно популярны. Легко предположить, за счет чего такая популярность и какого рода произведения совершили такой прорыв. Думаю, что-то похожее ожидает и нас; к этому не стоит относиться свысока, лучше приготовиться.
Есть авторы, которые используют поэтическую форму как простую тару, в которой можно донести до читателя (а чаще слушателя) интересное содержание. Тара, как правило, ветхая: просто «стихи» в обычном понимании — некоторый размер, кое-какая рифмовка. Но, должно быть, и там бродит свое вино; кому-то эти стихи кажутся замечательными и важными для них. Сейчас таких людей довольно много, больше, чем раньше.
Поэзия, как известно, область свободы и не запрещает считать стихами самые разные вещи, вплоть до рифмованной юмористики. Но отсутствие точной терминологии страшно затрудняет разговор, поэтому хорошо бы все называть своими именами, пытаясь заранее «отделить козлищ от плевел» (как выразился на недавнем литературном вечере поэт В. Куллэ).
Впрочем, постоянного посетителя литературных собраний могут ожидать не только такие маленькие радости, но и мелкие неприятности. На одну из них я пожаловался товарищу: при коллективном чтении пришлось выслушать ряд стихотворений поэта Л. «Л. — это тот, что похож на Емелина, только бездарный?» — уточнил товарищ. Я подтвердил, косвенно признав тем самым, что Емелин талантлив или уж точно не бездарен.
Думаю, погорячился, но речь сейчас не об этом, не о чьей-то частной одаренности. Все вещи такого рода в моем представлении числятся как будто по другому ведомству, и оценивать их должны, например, социологи — те, кому положено отслеживать признаки общественной эрозии, колебания социальных конструкций или выход на общественную сцену новых людей и умонастроений.
Вопрос в том, насколько честны эти информанты. Не прибавляют ли они к общим заблуждениям еще и собственные — неизбежные при попадании в чужую среду. Ведь в социальном пространстве поэзия — гость; она там не живет, а лишь более или менее представительно присутствует какими-то отражениями, проекциями, тенями. Там прерывается (на время) та особая работа, своего рода челночная дипломатия, которую совершает поэзия в зазоре между сознанием и языком, между реальностью и представлением о реальности.
Но у слова «представление» недаром есть второе значение, напоминающее о театре и драматургии. Хорошо бы не принять за новых людей тех, кто представляется таковыми.
Литература (драматургия в том числе), кроме прочего, еще и служба опознания. Сплавляя определенные черты в узнаваемый знак человека, она превращает своих героев в какой-то «базовый фонд образов для общения» (М. Гаспаров). Мы говорим: просто Чичиков какой-то или типичный Лужин. Та нам Марфинька, тот Илья Ильич. Обнаружившись в литературе, они стали различимы и в жизни.
В поэзии всё иначе, здесь слово и поведение выходят на публику в обнимку, не сразу и разберешь, где кто. Поведение, кстати, не обязательно речевое. Но есть и кое-что обязательное: «речевая поза», фразовые гримасы, характерная дикция, принадлежащие только автору-персонажу. Из этого складывается здесь его опознавательный знак, он же основной литературный прием. Эти стихи писал только их автор, сами они в сочинении не участвовали. Такое неучастие исключает и ту «особую работу», о которой мы говорили раньше, превращая стихи в монолог из какой-то бесконечно длинной «пьесы в стихах». Произносит его не новый герой, а всего лишь другой исполнитель.
Впрочем, не такой уж другой.
Где бы ты ни жил, в самом времени есть сейсмическая опасность. (Для чего и нужны жизнестроительные идеи, иначе «устают», а потом и рушатся даже самые прочные конструкции.) Мир не может стоять на месте — вместе с ним застаивается время. Запах стоячего времени невыносим.
Хуже, что время ходит кругами; что времена, возвращаясь, заявляются будто впервые — с наивными и глупыми ужимками, к которым очень подходит слово «выверт»: та же банальность, только вывернутая наизнанку, вздыбленным мехом кверху. Но опознанные как повтор, они уже не кажутся такими угрожающими, а главное — такими «реальными».
Водолаз надел костюм, Толстые ботинки. (Шлем прикручивать не стал, так как шел в театр). Так вот встретишь человека, а одежка не в комплекте... Ладно -- вовремя заметишь и не станешь провожать.
Естественно, мы привыкли встречать человека по одежке -- это один из самых мощных сигналов бихевиористики, который улавливаешь с первой минуты знакомства. Смотришь: дьявол носит "Prada" -- и все понятно без лишних размышлений о Добре и Зле. А что становится понятно при взгляде на водолазный шлем, смахивающий на колпак с бубенцами? К тому же - шлем этот напрочь оставлен дома по причине культпохода в театр сетературных иллюзий. Что тут думать-то? Как сказал мне один знакомый трехлетний ребенок: "Люди не умеют думать - люди умеют задумываться!". Услышала я этот тезис и как давай думать над ним, а потом думаю: "Чтой-то я в самом деле? Я ж не умею думать-то, а задумываться без всякой надежды на результат как-то глуповато, что ли..." Так вот и был порожден могучий образ антиинтеллектуализма с привязкой к конкретной ситуации. Это образ, в который втиснулись "Водолазовы братья и сестры" (правда, братья в большей мере), и - алиллуйа! -- совершенно очевидно, что в просторах интернета нет придурков, более дурацких, чем они. Говоря словами А. Бородина-Совецкого, надругавшимся над строкой Шекспира: "я в жизни не видал лохее лоха". "Водолазы" тупят, говорят явные глупости про то, как они "трудятся трудным трудом", воспевают культ водки и экскрементов, пользуют по своему усмотрению то Есенина, то Шекспира, то подвернувшихся под руку современных гениев-сетераторов. Нарушают правила элементарной орфографии и синтаксиса. Не брезгуют ничем. То есть, одним словом, внешний вид морального облика "водолазов" явно оставляет желать лучшего для жаждущих духовного общения на почве литературы. Народ ищет другого: "Молодчинка!", "Ты -- настоящий талант", "Гениально" -- вот. что хотят видеть пользователи литературного сайта. Сегодня умение гладко говорить и вовремя улыбаться воспринимается если не как интеллект, то -- как верный путь к политкорректности, то есть явной декларации понимания. А это и есть именно то, о чем ляпнули не подумавши уста младенца: интеллект - "думать", политкорректность - "задумываться". Эксперт, осуждающий "некорректный" дресс-код "водолаза" - это человек, приятный во всех отношениях: он красиво говорит, и на нем всегда красивый пиджак - словом, аццкий гломурр. Однако ниже я попытаюсь показать, что такого рода эксперты соотносятся с интеллектуалами, как фаст-фуд соотносится с настоящим кулинарным искусством.
1. Откуда взялся дурак, тьфу ты, -- антиинтеллектуализм? "Похоже, мы стоим на пороге новых "темных веков", когда не только понятие компетентности, но и все стандарты рациональности окажутся под сомнением."
Эол Скобл
"Лиза и американский антиинтеллектуализм"
В прошлогоднем интервью журналу "Полдень, XXI век" сверхновая звезда российского постмодернизма Кирилл Еськов открыл Америку: "Воинствующий антиинтеллектуализм - действительно одна из характерных черт нашей эпохи... Антиинтеллектуализм этот, если вдуматься, является закономерным следствием развития демократии". Ха-ха! На демократию, как причину антиинтеллектуализма, до него указывали пальцем и заокеанские демократы же! Тот же Эон Скобл, (истинный профессор философии, связей порочащих его не имел, характер ровный, нордический) согласен с тем, чтобы навешать собак антиинтеллектуализма на забор равенства и братства. И Тодд Гитлин. И Ричард Хофтштедтер. И иже с ними. Однако, не будем торопиться с тем, чтобы окончательно и бесповоротно обвинить демократию как таковую в том, что она плохой родитель и у нее безмозглое дитя. Договоримся о терминах. Что такое антиинтеллектуализм? Чем их "придурки" отличаются от наших? Первое, что на ум приходит, это -- противоположность к интеллектуализму. То есть хочется поставить знак равенства между "антиинтеллектуализм" и "сенсуализм", постижение мира через чувства и ощущения. А поскольку чувственность закладывается Господом и родителями, а не элитными вузами, то -- да, действительно, в этом смысле равны философы-бродяги и выпускники Кэмбриджа, домохозяйки и физики-ядерщики. В таком разрезе антиинтеллектуализм -- любимое, долгожданное и холеное дитя демократии. Американской. Той, которая уже не помещается жирным задом в стандартные кресла на стадионе, в кинотеатре или транспорте. Когда-нибудь это чудное дитя подаст на родительницу в суд за то, что та лишает ее свободы. Из чувственных побуждений. Оставим этот вид антиинтеллектуализма, как мало имеющий отношение к восточнославянскому дураку и собственно -- дураковаланию "водолазов". Что интересно: когда читаешь в Мифологиях Р. Барта о Пужаде и интеллектуалах, неожиданно узнаешь в них черты родного Ваньки-дурака, Емели и Балды: французским "умникам" свойственны воздушность (или способность витать в облаках), лень (или бесстрастие отдыхающего демиурга), усталость (спутник настоящего странника-диссидента) и зубоскальство (ну, а это у нас, совецких, в крови). Вот это уже ближе к теме! Где-то я это уже встречала?.. Потянешь за веревочку -- мифологическая дверь и откроется. А за ней -- ни больше. ни меньше, а перспективы самоидентификации. Природе нашего антиинтеллектуализма гораздо больше лет, чем пуританской Америке -- ее нужно искать в мифе, волшебной сказке, присказке и побасенке. А когда допетришь, что "дурак, понявший, что он дурак, уже далеко не дурак", выясняется, что политический пафос американского антиинтеллектуализма -- это Божья кара их глупой нации за то, что они Совку позавидовали. Читаем у Т.Гитлина: "Каким бы ни было правление Джорджа Буша-младшего, мы уже сейчас должны быть благодарны ему за то, что он хотя и невольно, но все же заставил многих из нас вновь обратиться к теме антиинтеллектуализма.... Похоже, именно неумение мыслить породило на свет все эти лишенные всякого смысла фразы вроде "лечение лекарствами, как известно, заменяет нам многие медикаменты" Нормально? Царь и отец всея Америки, олицетворение сирых детушек своих, кои молятся за него в своих баптистских молельнях?!! Читаем дальше: ".... Защитники Буша, между тем, утверждали, что ум не играет для президента никакой роли - ведь он может нанять себе умных помощников. А из такой аргументации естественным образом следует, что интеллект - удел подчиненных." Насчет того, что интеллект - удел подчиненных, я, может быть, соглашусь. Соглашусь потому, что вижу полнейшую неспособность сайтодержателей анализировать "водолазную"ситуацию: ни с точки зрения литературоведения, ни с позиции заявленной лояльности, ни с какой вообще колокольни. Если сравнивать Литсовет с экосистемой, то разнообразить "цепи питания" в такой системе -- забота любящего сайтовода. Любой грамотный эколог объяснит "на пальцах", что уменьшение биоразнообразия в экосистеме крайне опасно, ибо монокультурные экосистемы принципиально неустойчивы. А грамотный кибернетик добавит, что это справедливо не только для экосистем, но и для любых систем вообще. И в этом смысле ЛО "ВБС", как проявление разнообразия культур представляется явлением вполне позитивным. Причем, не только позитивным, но и НЕОБХОДИМЫМ для здоровой жизни. Равно настолько, насколько необходимы все остальные ЛО и авторы-индивидуалы. Вот удалили недавно одного из продвинутых в технологиях автора, а он наслал на Литсовет "понос и золотуху" -- клонов да вирусов. Софт не справляется, а администрация приносит извинения за собственную непростительную тупость. И, кстати, все валит на безжалостно изгнанного автора -- незаменимого представителя литературной эко-системы... (Кстати, тема изгнания из рая сетературы -- заманчивая темка!)
2. Трикстер, Шут, дурак -- БУ-УУУ! Страшно?
"Дураки бывают разные.
Нет, прошу не вставать
с места, вас пока не вызывали."
О'Генри Прав, конечно, заключенный, скрывающийся под ником О'Генри - дураки бывают разные. Но основное между всеми дураками отличие это оппозиция "хороший" -- "плохой". Такая оценочная система является самой архаичной, а потому отражающейся во многих других координатах оценки дураков(добрый -- злой, опасный - безобидный, жадный - бескорыстный и т.д.). Обычно фольклорная система высмеивает дураков плохих: злых, завистливых, опасных и жадных. И делает это, как правило, устами "хороших" дураков. Мифопоэтический архетип дурака (трикстера, шута) без труда узнается в любых жанровых формах и стилевая авторская доминанта "дурацкости" говорит как раз о том, что именно на поэтике космогонического мифа настаивает автор. Почему? Потому, что именно космогония изначально полагает трикстера в роли культурного героя. Намеренно, для терминологической ясности) привожу пространную цитату из словаря: "Демиург (греч. dmiurgos "ремесленник", "мастер", "созидатель", букв. "творящий для народа"), мифологический персонаж, созидающий элементы мироздания, космические и культурные объекты, людей, как правило, путем изготовления, т. е. подобно ремесленнику. Демиургами являются такие персонажи как гончар, кузнец. По многих мифологиях демиург сливается с образом небесного бога-творца, отличающегося космическими масштабами деятельности, творящего не только отдельные объекты, элементы мироздания, но космос в целом, и не только путем изготовления, но и посредством магических превращений, словесным называнием предметов и другими способами. Демиург часто выступает как помощник верховного божества. Демиург сопоставим с культурным героем, большей частью добывающим предметы, ранее уже существовавшие, но удаленные, скрытые и т. д. В архаических мифологиях функции демиурга и культурного героя выполняются одним персонажем племенным (тотемным) зооморфным и позднее антропоморфным первопредком, который зачастую действует как трикстер или в паре со своим антагонистом-трикстером. (http://norse.ulver.com/dict/terms.html) Среди Водолазов есть два хрестоматийных культурных героя - Александр Бородин-Совецкий и Серафим Немногобородков. Именно им отведена роль устроителей законов ЛО "ВБС" и пересмешников, обнажающих абсурдность бытия. Делают они это по-разному. Иногда они используют расхожую "политкорректную" форму, вооружая ее возможностями акростиха, гиперболизации и иносказательности.
Радует природа зеленью, красой Очень хорошо мне, я брожу босой Мимо пролетают хороводы птиц Если б смог я только с ними покружить Очень очень нужно с ними покружить
Поле колосками радует глаза И на поле зайцы и в реке вода Долго буду помнить кружева небес Описать не силах я чудесный лес Рад, но не могу я описать весь лес (С. Немногобородков) Причем, предмет насмешек (как правило, они очень адресны и направлены на конкретного автора) даже не догадывается, что над ним потешаются. Дураковаляние и зубоскальство требует хорошо разбираться в природе и приемех комического. А предмет насмешек трикстеров-водолазов напротив исполнен пафоса и патетики.
3. Темы, сюжеты, образы: обратная сторона луны. Поскольку роль шута-трикстера-культурного героя связана непосредственно с космогонией, то и сюжеты для "антиинтеллектуальной антилитературы ВБС" достаточно типичны с точки зрения мифологии. Важнейшими и первейшими задачами демиурга являются : создание мира людей, добывание волшебного (сакрального) предмета им в помощь и защита своих подопечных, спасение их от гибели. Посмотрим для начала, как это реализуется в конкретных текстах. А именно в "В Луне округлой много хрувсталя" Серафима Немногобородкова и в пьесе Алекса Бородина-Совецкого "Настоящая жизнь виртуальных людей". В лунном кратере трактор дыр дыр дыр В гермошлеме в ем отважный бригадир Кноповки разные рукойю нажимает Хрувсталь из лунных морев извлекает Занятый трудным трудом не заметил Надорвы скафандеру камнем точеным Понизился градус телесный героя Сон накатил и амуры приперлись Как же спастися водолазу в пространстве В коем неможна вздыхнуть и прохладно? Выход один пить хрувсталь для согреву, Жидкоей массой затыкнув усе дыры Должен доделать работу спейсводник Шоб на земле скозь хрувсталь усе глядели В небо ночное с желтой луною И уважали труд парнев отважных "В Луне округлой много хрувсталя"--произведение чрезвычайно важное для пониманея задачи антиинтеллектуализма ВБС. Она заключается в устроении Вселенной: лиргерой-водолаз-демиург творит мир духовных людей, когда он "Хрувсталь из лунных морев извлекает", чтобы жители Земли смотрели сквозь чисую поэтически хрустальную атмосферу и любовались красотой Луны-Селены, покровительницы поэтов. Возможно -- писали стихи. А, может быть, просто обладали тонкой духовной организацией, что само по себе и не мало. Следуя мифологическим канонам, культурный герой-демиург подвергается смертельно опасному испытанию: с ним случается "надорва скафандеру", он находится на грани жизни и смерти. Вот в этот кульминационный момент становится понятна природа и назначение "хрувсталя". Это -- творчество. Единственный результат, оправдывающий работу и единственное спасение от духовной летаргии. *** А теперь обратим внимание на форму самого "произведения". Формально говоря, здесь нарушены с особо издевательским сладострастием все каноны классического и авангардного стихосложения. По форме это -- вовсе не литература. Вуаля, господа рецензенты! "ВБС" заявляли об антилитературе с самого начала -- они чисты перед народом!
Следующий фрагмент текста показывает нам, как демиурги-водолазы спасают человечество от гибели в зловонной природе того, что выходит из них, людей.
"Колян: Что вы, мама! Мы с Николаем Петровичем знаешь, где были? Не знаешь? И я не знаю, он мне до сих пор не сказал, а сам я не понял, потому что нам, молодым, всегда трудно с первого раза понимать. Но знаешь, мама, как нам трудно было? Ух, как трудно! Дядя Коля: Как это не сказал? Мы с тобой, Колян, в самом трудном месте были! Всю трубу, через которую какашки в море выливаются, насквозь прошли. Там столько всяких какашек, что вообще ничего не видно, даже самих какашек. Колян: Так значит мы с тобой, дядя Коля, весь день в говне ходили, света белого и друг друга даже не видели, а теперь вот так просто котлеты кушаем? Дядя Коля: А кому сейчас легко? Всем сейчас трудно, все в дерьме."
Очевидно, что притчевость, иносказательность этого текста составляют авторскую стилевую доминанту. О чем же хочет сказать в своих неполиткорректных метафорах Бородин-Совецкий? О том, что стихи "растут из грязи", причем, "не ведая стыда". О том, что "не то скверна, что в человека заходит, а то, что из него выходит", о том что кому-то в силу особой миссии все равно придется расчищать канализацию человеческих ошибок. О том, чтобы принять с благодарностью и удовлетворением свою судьбу. Ничего себе, откуда ни возьмись -- ворох аллюзий: библейских, Толстовских, Достоевских и т.д. и т.п. и пр. Высоким стилем о "низких" темах (или наоборот - вульгарно о высоких материях) пишут практически все водолазы. "Лотоса листья в поле широком Украшу янтарной росой Даже в такое прекрасное утро Помню о ветра движеньях" (С. Немногобородков) Понятно, что мишенью здесь стала так популярная сейчас в народе японская традиция стихосложения, однако перед внимательным читателем не утонченная японщина, а поэтизированный пересказ народной мудрости "не ссы против ветра". Насмешка трикстера направлена не против конкретного автора, а на популяризацию и профанацию чужой культуры. Против ветра русской классики навозможно пИсать и не заляпаться: поэтому и лотос появляется в "поле широком". Марыся Азовская, напротив, используя народность и вульгаризмы выставляет в неприглядном свете графоманствующих поэтессок. Когда-то женщин "научила говорить" их великая сестра, а теперь водолазка Марыся пытается их "замолчать заставить". На дискотеку снаряжаясь, На Вас имела виды я, Ничуть на то не обижаясь, Что нах послали Вы меня.
Побрила все, чтоб не мешалось, А что осталось заплела, Я к Вам, Василий, собиралась, И к Вам, Василий, я плыла.
Для создания комического эффекта всегда были необходимы аллюзивность, цитация и автоцитация, стилизация, пародия и травести. Самыми пафосными (и тяжеловесно реагирующими на атаки комизма) авторами и некоторыми критиками использование таких средств трактуется как плагиат. Это - самая неповоротливая и неуклюжая из всех реакций вызывает новый взрыв хохота и новые издевки. Посмотрите на "говнометания" двух авторов, один из которых уличил в плагиате другого. С одной извилиной, но ломкой Поверхностна, не глубока Течет река по жизни томно Говна и мусора полна (Немногобородков "В природе тоже есть изъяны") Автор использует аллюзию, для того, чтобы уличить в глупости критика, чье произведение травестирует. На что он получает комент от своего "близнеца-оппозиционера": 1. Алекс Бородин-Совецкий, 21.02.2007 12:39, С собраньем опусов трехтомным На той бумаге, что с говна Идет весна по жизни скромно И жопа из трусов видна Незамедлительно следует ответ - начинает проясняться весь смысл затеянного поэтического моббинга: 1. Немногобородков С., 21.02.2007 12:44 Как вам не стыдно плагиатор Вы сперли слово у меня "Говно" мной первым написалось Без ссылки вам писать нельзя И, наконец, -- финальная кода, гремящая и над рифмоплетством и над выслосанной из пальца проблемой плагиата. 2. Алекс Бородин-Совецкий, 21.02.2007 18:28 Говно стихо вот это ваше А мой стихо анти-гавно Он гармоничнее и краше А пахнет просто Ого-го!
4. И снова о символике Я так много уже говорила о символике, что боюсь утомлять и без того затянувшейся темой. Скажу одно - там, где есть миф, дофига символики. водолазный шлем в целом говорит о тератоморфном (чудовищном) облике трикстера. А каким же ему еще быть на карнавале? "лупатость" шлема восходит к символике "умного" шамана - к дополнительным глазам, глазу, очкам. Недаром очки носят только "умники" -- хорошие ли, плохие ли, но что есть, то есть (полистайте на досуге худ. лит-ру) подводный мир, вода в принципе говорит о "нижнем", подземном царстве (или, хотя бы, о входе в мир мертвых). Поэтому, когда водолазы говорят о том, что вода - их стихия, они конечно же, сами не зная того, декларируют свое божественное происхождение. магический напиток - водка - а вот на этом символе мне хотелось бы остановиться подробнее. Во-первых, потому, что он перекликается с "хрувсталем" поэзии. А во-вторых, утверждает национальные традиции в творческом процессе. Мало того, что на Руси - пьянка обычное дело. Вполне стереотипным стало восприятие творческой личности, приглушающей невыносимую яркость (или мерзость) бытия водкой. "Я проснулся во вторник Мой скафандр заблеван. В эту черную среду Словно я заколдован Напиваюсь во вторник И ныряю в пучину Разве я не задорник? Разве я не мужчина?.." (Иван Бледный"Будни") Однако соглашусь с тем, что образ водки - довольно опасная штука, он отдает заигрыванием с дешевой популярностью: хочешь быть гением - бухай. (На это, я уверена, в один голос мужчины-водолазы будут мне яростно возражать!) Тем не менее, магический напиток имеет непосредственное мифологическое отношение к прозрениям, познаниям, кладовой интеллектуальной мысли и, в конце концов - к антиинтеллектуализму. "Корта сходил на работу, набросал на скорую руку шестьдесят вторую главу своей книги в клеточку, бросил в море камень и через три часа объявился у меня. Без цветов, но с бутылкой. Когда не надо дарить друг другу цветы тоже хорошо. Он поставил на стол литр водки и поинтересовался: - Как ты относишься к Кафке? - Меня от его писанины тошнит, - как на духу признался я. - Тогда я даже начинать не буду, - сказал он и свернул металлическую дуру-голову бутылке. - Мудрое решение, - промолчал я. - Чего молчишь? - Наливай. - И то верно, - он наполнил рюмки и провозгласил: - ну, за любовь! - Ага, - подтвердил я, - за всеобъемлющую любовь, - и тихонечко добавил: - к водке"(Игорь Редин "Разбрасывать камни...")
5. Пьесдетс, натюрлих!
"Убивают поэтов безбожно,
Не дают добраться к пьедесталу.
Оттого мне, поэту, тревожно,
Что и очередь моя настала!"
Мытый Эп "В раю не терпят изваяний! Он - для купаний, для валяний И для других счастливых дел! И не повальное жеманство, А здравый дух раблезианства Там населеньем овладел. На лучший мир не уповая, Цветет культура смеховая - Комедиантство, анекдот, Пьеро танцует в балагане На барабане, гол как в бане, - И развлекает свой народ". ("Памяти Франсуа Рабле" Ю. Мориц)
Вот и добрался таки не в меру любознательный исследователь антиинтеллектуализма до финальной части моих бесценных для науки соображений. И что, спрашивается, этот хренов исследователь понял? То, что дураки - не дураки, а недураки - дураки? Ну, так это мысль далеко не новая, ее только почаще вспоминать не помешало бы. А вот запись из сочинений Бэйнарда Холла, одного из фронтирсменов, датированная 1843 годом: "Мы всегда предпочитаем человека невежественного человеку талантливому, всегда подвергая сомнению моральные качества умного человека. К несчастью, ум и порочность часто неразделимы в сознании людей, так же как невежество и добродетель". Вот вам и ответ на вопрос, почему же выгоняют водолазовых братьев и сестер то с одного сайта, то с другого. Да потому, что пока все несерьезные придурки валяют дурака и резвятся, находится одна дура, которая объяснит всем серьезным придуркам что, собсно говоря, ИХ КОНФУЗ СИЛЬНО ЗАМЕТЕН И ПАХНЕТ.
Вот - нашла 2 статьи Марка Богославского о творчестве Бродского и Чичибабина... Может, интересно в сравнении с точкой зрения М. Айзенберга....
БОРИС ЧИЧИБАБИН И ИОСИФ БРОДСКИЙ - КАК КЛЮЧЕВЫЕ ФИГУРЫ РУССКОЙ ПОЭЗИИ КОНЦА ХХ ВЕКА
и
САМОСТОЯНИЕ СТИХА ИЛИ ВСТРЕЧА ДВУХ ПОЭТИК
Пришлось в трех темах поместить - в одну не влезало, хотя и через ТХТ делала
Добавлено (23.04.2009, 01:19) --------------------------------------------- И вот еще статья Владимира Безладного КОЕ-ЧТО О ПОЭЗИИ. С обильным (к месту) цитируемым Бродским... Думаю многим полезно будет почитать...
--------------------------------------------- И еще... Как мне показалось, то, что написано под темой о студиях (Вступительно-оправдательное слово на тему "а на фига нужны литстудии?!"), вызывает определенный интерес (хотя статьей это назвать нельзя). Материал здесь:
--------------------------------------------- Прогулки по минному полю
"Большая книга" и прочие-прочие...
Любой самый общий разговор о литературных премиях, затеянный в литераторской среде, будет воспринят как предложение прогуляться по минному полю. Даже отъявленные бессребренники и служители чистого искусства, заявившие, что презренный металл и мирская честь их не волнуют, не сумеют убедить коллег, что это действительно так. Скорее их начнут подозревать в особо изощренных интригах и в поисках никому не известных обходных путей к вожделенной награде.
Другое направление беседы – о справедливости/несправедливости уже состоявшихся присуждений и награждений – тоже потечет по известному руслу, тем более что примеров достаточно. С фактами в руках собеседники начнут доказывать друг другу, что сочинения многих лауреатов Нобелевской премии по литературе давно похоронены в задних рядах пыльных полок и никем не читаются, что все без исключения нобелевские лауреаты российского происхождения получили означенную премию по политическим соображениям, что многие достойнейшие кандидатуры были бессовестным образом отклонены или забаллотированы, что едва ли не единственным, кто заранее, открыто и бескомпромиссно отказался от выдвижения на премию, был Лев Толстой, и что Бернард Шоу назвал Нобелевскую премию «спасательным кругом, брошенным пловцу, который уже достиг берега». Подобные беседы уже сто лет ходят по кругу, и конца им не видно.
Поощрение литературного труда как занятия, основанного на абсолютном пассивном риске, путем вбрасывания в литераторскую среду соревновательного духа – вот суть всех «премиальных» технологий. Степень общественной влиятельности писателей была осознана лишь в начале XIX столетия. Первыми на путь официального поощрения литературного труда стали англичане, учредившие у себя пожизненное звание поэта-лауреата, для получения которого не в последнюю очередь требовалась политическая лояльность и которое присваивалось от имени семьи (!) правящего монарха. Это был крупный шаг в направлении общественного (читай: государственного) прогресса. Ибо в предшествующем веке считалось само собой разумеющимся, что писателю, как фигуре подозрительной и мало полезной, не зазорно зависеть от частных лиц и денежных мешков. В числе более чем двух десятков британских поэтов-лауреатов были и заурядные пигмеи, и такие фигуры, как Роберт Саути, Уильям Вордсворт и Альфред Теннисон.
На этом фоне характерно, что первая российская литературная премия – Пушкинская – явилась на свет в 1881 г. как не вполне государственная, до некоторой степени «общественная». Ее присуждало соответствующее отделение императорской Академии наук, никакого права вето ни за кем не предусматривалось, а устав премии позволял пересмотреть решение лишь одному лицу – самому лауреату, если ему угодно было отказаться. Но Россия не была бы Россией, если бы критерии позже не изменились. В августе 1902 г. Антон Чехов, лауреат Пушкинской премии и обладатель сопровождавшего ее звания почетного академика, сложил с себя почетное звание, мотивировав этот поступок тем, что кандидатура Максима Горького была снята из списка претендентов под предлогом возбужденного против Горького судебного преследования по политической статье…
Да и год учреждения премии оказался не случайным. Открытие памятника Пушкину в Москве, превратившееся в национальное торжество, произнесенная при открытии памятника речь Достоевского, приближающееся истечение 50-летнего срока действия авторского права, по окончании которого сочинения Пушкина становились общественным достоянием и могли свободно перепечатываться – все эти события прямо связаны с институтом премии.
На освещающем нам путь, как свет в окошке, Западе литературные премии исчисляются десятками и варьируют в авторитете от почти международно признанных (национальная Гонкуровская во Франции и национальная Пулитцеровская в США) до узколокальных, схожих с премией за лучший пирог на конкурсе домохозяек.
Долгое бытование советских сплошь государственных премий отличалось драматизмом. Ленинская премия, учрежденная в 1925-м, с 1935-го по 1957-й вообще не присуждалась. Государственная премия, учрежденная в 1939-м, мгновенно переименовалась в Сталинскую и под этим именем дотянула до 1952-го. Международная Сталинская премия, чаще всего достававшаяся писателям, в 1956-м чудесно преобразилась в Международную Ленинскую. Премия Ленинского комсомола (год рождения 1966-й) снова удержала имя и ауру вождя, которые были чуть оттенены учрежденной в том же году Государственной премией имени Горького. Академические премии – имени Белинского (с 1947-го), реанимированная Пушкинская (с 1969-го), имени Добролюбова (с 1970-го) – доставались главным образом лингвистам, филологам и критикам. Прочие литературные премии строго соответствовали национально-административному размежеванию Советского Союза.
А что сейчас в России премиального – после некоторого постсоветского оскудения?
Сейчас премий много. Перечислять их – дело неблагодарное. Вот начало необозримого списка: премия Юрия Казакова, премия Ивана Петровича Белкина (единственная от имени виртуальной личности), премия Андрея Белого, премия Бориса Соколова (учреждена за границей), премия «Национальный бестселлер», премия «Большая Книга» («газовая» премия с денежной частью 3 млн. руб.), премия Шолохова, премия Солженицына, премия Горького…
Фонтаны иронии, сопровождающие почти всякое суждение о количестве и компетентности современных российских литературных премий, бьют в пустоту. Каковы эти премии по рангу – государственные, общественные или частноучрежденные; состоят ли они из денежной и почетной частей или только из одного почета; вручаются ли они тайным голосованием, междусобойным перетером или личным произволением; сопровождается ли процесс выдвижения номинантов атмосферой интриг и подковерных действий… Все это в общем неважно. Важнее другое: литпремиальный бум со всеми его издержками и некрасивостями – все же куда более здоровое явление, чем порядки в бывшем министерстве соцреализма с его двойной кураторской крышей от Идеологического отдела ЦК и КГБ СССР.
Премии – вообще не средство управления литературой, но средство стимуляции личных писательских амбиций тех, кто такие амбиции имеет. Премированные персоны более не инкорпорируются в некую писательскую элиту и не получают пожизненных привилегий типа «никому нельзя, а вам можно», то есть остаются более или менее случайными удачниками. Сие есть доказательство того, что литература перестала быть полем взаимного истребления и сделалась игровым пространством, каковым она и должна быть по своей природе. Конечно, стандартных «правил игры» нет, в каждом случае они особенные; конечно, литературно-премиальные результаты по-прежнему могут достигаться внелитературными способами; конечно, списки премированных сочинений и списки литературно состоятельных текстов редко совпадают более чем в нескольких пунктах. Но премиальный процесс есть отражение литературной нормы, а литературная норма не есть идеальная литература. Писатель, вознагражденный за то, что в соревновательном режиме сумел лучше других потрафить определенной части общества, выразив созвучное ей мироощущение – все-таки писатель, а не наемный сочинитель, ибо предварительный социальный заказ отменен. А все случаи, когда социальный заказ делается, уже перешли из литературы в сферу шоу-бизнеса, где царят свои порядки, или в сферу паралитературной журналистики.
Уроки Пушкина. Нет я не дорожу мятежным наслажденьем.
Нет я не дорожу мятежным наслажденьем, Восторгом чувственным, безумствам, исступленьем, Стенаньем, криками вакханки молодой, Когда, виясь в моих объятиях змией, Порывом пылких ласк и язвою лобзаний Она торопит миг последних содроганий! О как милее ты, смиренница моя! О как мучительно тобою счастлив я, Когда, склоняяся на долгие моленья, Ты предаешься мне, нежна без упоенья, Стыдливо-холодна, восторгу моему Едва ответствуешь, не внемлешь ничему И оживляешься потом все боле, боле И делишь наконец мой пламень поневоле!
Александр Пушкин.
Когда в очередную пушкинскую годовщину (а сегодня как раз 210 лет со дня рождения поэта) заученно повторяют «Пушкин — наше все», порою даже не подозревают, насколько это верно. Он действительно «все», он во всем и везде, он в нас и вне нас, и нет такой области, сферы человеческой деятельности, где бы Пушкин не осуществил бы себя целиком и полностью, во всем грандиозном масштабе своей гениальной личности. Ни один русский человек ни до, ни после Пушкина не проявился и уже не проявится с такой беспредельной щедростью, неутомимостью и самозабвением, не раскрылся и уже никогда не раскроется так широко и полно как поэт, как гражданин, наконец как мужчина. Пушкин не был педагогом, он даже не претендовал на эту роль и открыто презирал «новейшие самоучители» в виде новоявленных пророков и исправителей рода человеческого. И если сейчас речь идет об уроках, все-таки преподанных Пушкиным, то только потому, что мы самостоятельно, как говорится, в здравом уме и твердой памяти пытаемся их усвоить и освоить, — задача в общем-то непосильная для человека наших дней.
***
Пушкин был очень некрасив. В юношеском написанном по-французски стихотворении он назвал себя «сущей обезьяной». Эта кличка прижилась в свете и долго досаждала поэту. Кроме того, он был низок ростом, что, разумеется, не добавляло ему оптимизма в отношении собственной персоны. «Пушкин был собою дурен, — говорил брат поэта Лев Сергеевич, — но лицо его было выразительно и одушевленно; ростом он был мал, но сложен необыкновенно крепко и соразмерно. Женщинам Пушкин нравился; он бывал с ними необыкновенно увлекателен». Этому свидетельству вторит А.Н.Вульф, близкий приятель поэта, говоря, что «...женщин он знает, как никто. Оттого, не пользуясь никакими наружными преимуществами, всегда имеющими влияние на прекрасный пол, одним блестящим своим умом он приобретает благосклонность оного». Пушкин не был красив, но победы, одержанные им над самыми блестящими красавицами его времени, служат прекрасным доказательством того, что прекрасный пол могут сводить с ума не только писаные красавцы.
А я, повеса вечно праздный, —
писал поэт в другом юношеском стихотворении, —
Потомок негров безобразный, Взращенный в дикой простоте, Любви не ведая страданий, Я нравлюсь юной красоте Бесстыдным бешенством желаний.
Поэт еще в молодости четко осознал, что нужно женщинам, и как мужчина максимально соответствовал их ожиданиям. Надо полагать, «египетские» страсти в его «исполнении» повергали в экстатический шок тех, на кого они были рассчитаны и направлены. Женщины падали к его ногам, как зрелые, а порой и перезрелые плоды с дерева. По свидетельству А.П.Керн, Пушкин «...не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно и был неописанно хорош, когда что-либо приятно волновало его. Когда же он решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротою и увлекательностью его речи».
Что ж, уважаемая (и обожаемая поэтом) Анна Петровна знала, что говорит. Многое тут было, конечно же, от игры в донжуана, многое от указанного выше юношеского комплекса неполноценности, переживаемого поэтом, многое от лихого молодечества, предписывающего мужчине менять женщин чаще, чем перчатки. Но было и кое-что другое, о чем красноречиво поведала все та же А.П.Керн. «Живо воспринимая добро, Пушкин не увлекался им в женщинах; его гораздо более очаровывало в них остроумие, блеск и внешняя красота... Причина того, что Пушкин очаровывался блеском, нежели достоинством и простотою в характере женщин, заключалось, конечно, в его невысоком о них мнении, бывшем совершенно в духе того времени». (Стоит в связи с этим сравнить божественные поэтические строки, посвященного А.П.Керн, и характеристику, данную ей поэтом в приватном письме. «Лед и пламень не так различны меж собой».) Доля истины в наблюдениях «блестящей» Анны Петровны, безусловно, имеется. Но только доля, да и то не слишком весомая.
Дело в том, что Пушкина при всем его «африканизме» привлекали именно достоинство, тихая простота и безыскусность в отношениях с женщинами. Иначе бы ему никогда не удалось создать образ Татьяны Лариной, или бы тот вышел из-под его пера вымученным и нежизнеспособным. Его идеалом была та, о которой он когда-то сказал:
Она была нетороплива, Нехолодна, неговорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех, Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей... Все тихо, просто было в ней.
Этот образ всю жизнь оставался в сердце поэта невостребованным, пока не обрел живые черты Натальи Николаевны Гончаровой. То, к чему бессознательно тянулась восприимчивая душа Пушкина, воплотилось всего лишь за несколько лет до его смерти, и достойно удивления и восхищения, с какой легкостью слетела с него вся эта «египетская» шелуха, когда он полюбил по-настоящему. Прежняя любовь поэта к женщинам, любовь в общем и целом бездуховная, несмотря на многочисленные «нерукотворные» свидетельства, оставленные для потомков, сменилась любовью к одной-единственной, к Мадонне, «чистейшей прелести чистейшему образцу». Только тогда поэт узнал истинную и весьма ничтожную цену «мятежным наслажденьям, восторгам чувственным, безумствам, исступленьям», которыми была наполнена его жизнь; узнал подлинную цену «молодым вакханкам», для которых он в немалой степени был всего лишь средством для достижения последними «последних содроганий». Настоящая же любовь к своей милой «смиреннице», как и все настоящее, оказалась «с кислинкой», как кисло-сладкое яблоко, которое на русский вкус гораздо слаще приторных африканских фруктов. Пушкинское стихотворение «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» относится к позднему периоду жизни поэта и, по некоторым предположениям, адресовано супруге поэта Наталье Николаевне. На склоне жизни Пушкин с удивлением открывал в себе тягу к «мучительному» счастью. Он, которому почитали за честь уступить самые блистательные дамы Северной Венеции, был вынужден прибегать к «долгим моленьям», чтобы добиться взаимности собственной жены! Это дало повод многим исследователям (в частности, В.Я.Брюсову) «жалеть» Пушкина: дескать, какая холодная досталась ему жена, несчастный поэт простирался во прахе перед «этой...», чтобы та «снизошла» до супружеских ласк. Хотя этим исследователям и прочим комментаторам стоило бы пожалеть самих себя. Ведь «смиренница» Наталья Николаевна (если, конечно, речь идет именно о ней) предоставляла ему то, чего он не получал от «молодых вакханок», расточающих почем зря «пылкие ласки» и терзающих свои жертвы «язвами лобзаний». Она давала ему возможность почувствовать себя настоящим мужчиной. В арсенале женщины, находящейся в законном браке, имеется немало средств отказать законному же супругу в близости, — и это прекрасно, когда любимые женщины отказывают нам! Благодаря этим отказам мы получаем шанс проявить все свои мужские качества в полной мере, что, если и удается, то только наедине с любимой женщиной. С нелюбимой или, Боже упаси, с публичной, церемониться незачем: здесь «ключом» являются взаимное удовлетворение (пресловутый секс) или просто деньги. Мы, мужчины, будучи несостоятельны именно как мужчины, не умея как следует взяться за дело, не имея достаточно ума, чувства и подлинно мужского таланта, шастаем от своих законных половин налево и направо, прекрасно себя чувствуем и на всю жизнь остаемся безответными и безответственными «мальчиками», вечными студентами, ленивыми и нелюбопытными. Уж нам-то подавай исключительно «стенающих» и «кричащих»: с ними и хлопот меньше, и вообще... С умными, знающими себе цену женщинами нам просто не совладать, — этому ни в школах, ни в институтах не учат. Не потому ли нынче уделом умных и знающих себе цену становится гордое одиночество, потому как не из кого выбрать. Нынешние мужики обходят таких женщин за версту, придумывая себе дешевые отговорки типа «если красивая, значит, дура». Любовь — это ведь, прошу прощения, не секс. Любовь требует полного напряжения всех телесных и духовных сил — прежде всего духовных. (Если в двух словах, секс — любовь к противоположному полу как таковому; любовь — влечение к одной-единственной представительнице или к одному-единственному представителю этого самого противоположного пола. Вот почему знаменитая некогда фраза о том, что «секса у нас нет», может означать еще и то, что женщина, ее произнесшая, окружена подлинной любовью и не знает механических проявлений секса. В таком случае ей можно только позавидовать, а не смеяться над ней.) Причина, по которым нежные супруги отказывают своим нежно любимым супругам в интимной близости, могут быть самыми различными. Пресловутое «болит голова» может быть, к примеру, инстинктивным протестом против рутины супружеского ложа, и для умного мужчины женская мигрень — это сигнал к самоусовершенствованию. Женщина может быть просто молода, неопытна, непорочна, «стыдливо-холодна», она могла иметь родителей-пуритан и получить строгое воспитание. Святая обязанность мужчины, коль скоро он вступает в брак, помочь жене избавиться от девических комплексов, для чего следует иметь запас умения, терпения и такта. Кроме того, надо... впрочем, лучше, чем А.И.Гончаров в своей «Обыкновенной истории», все равно не скажешь, потому воспользуемся цитатой. «Чтоб быть счастливым с женщиной... надо много условий... надо уметь образовать из девушки женщину по обдуманному плану, по методе, если хочешь, чтоб она поняла и исполнила свое назначение... О, нужна мудреная и тяжелая школа, и эта школа — умный и опытный мужчина!». Задолго до нравоучения Гончарова Пушкин был этим самым умным и опытным. Добиваясь своей возлюбленной («долгие моленья»), он снаряжал в бой все свое остроумие, весь свой интеллект, всю свою изобретательность, наконец весь свой талант — и как же счастлива была та, ради которой первый русский поэт становился на колени! Может быть, она проявляла неуступчивость инстинктивно; может быть, прибегала к уловкам сознательно (женщины хитры, этого у них не отнять), всячески отдаляя миг «последних содроганий», дабы в полной мере насладиться прелюдией, в которой поэт был подлинным виртуозом. Зато когда он — настоящий мужчина! — наконец-то добивался своего «мучительного счастья»... На этом остановимся, ибо всякие догадки такого рода уже выходят за рамки приличия. Иначе как редкостным по нынешним временам понятием «супружеская гармония» это состояние не обозначить...
Он оказался прав, хотя сравнение земной женщины с Богоматерью отдает кощунством. Но поэтам и влюбленным, сказал Бомарше, прощаются всяческие безумства, а влюбленным поэтам — тем более...
Стихотворение Пушкина «Нет, я не дорожу...» — это еще и урок того, как подобает писать на интимные темы. С какой осторожностью, чуткостью и целомудрием поэт в нескольких строках разворачивает целую философию обладания любимой женщины; это пример того, как можно, сказав буквально обо всем, не опуститься до пошлости и похабщины, без чего иные нынешние русские «классики» не мыслят себе литературного произведения. И последнее. Как ни соблазнительно считать лирического героя и адресата стихотворения «Нет, я не дорожу...» четой Пушкиных, справедливости ради следует отметить: ни в одном источнике об этом прямо не говорится. И никто не вправе свои случайные соображения выдавать за истину.
В старые советские времена десятки тысяч людей, преимущественно юного возраста, сочиняли стихи. Тысячи – присылали свои сочинения в журнал «Юность». Их читали, а потом передавали, как теперь принято говорить, офис-менеджеру редакции. Офис-менеджер аккуратно нарезала листочки на квадратики и за неимением туалетной бумаги относила их в туалет. Сейчас стихи сочиняют тоже десятки тысяч людей того же самого возраста. Однако постыдная участь их сочинения постичь не может даже теоретически. Поскольку они существуют в нематериальном виде – на сайте stihi.ru. Когда в начале века в интернете возник этот шумный ресурс, то он вызывал исследовательский интерес. Вот ведь – питательный бульон, в котором зарождается причудливая жизнь. Вначале на сайте варились сотни сочинителей, потом тысячи, и сейчас их стало 173 тысячи. Люди не только публиковали свои стихи, но и обсуждали чужие сочинения, писали перекрестные рецензии. Администрация ресурса, чтобы максимально упростить процесс сочинения, предложила им два автоматических помощника. Один из них подбирает рифму к предлагаемому слову, второй и вовсе к двум первым строкам сочиняет третью и четвертую так, чтобы получилась строфа с перекрестной рифмовкой. Однако работают они весьма странным образом. Первый к популярному слову «хуй» пририфмовал «оракул», второй выдал нечто запредельное:
Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить. Он так попробует обнять, Кладет дрожащими руками.
Да, конечно, это все шутки-прибаутки, данный инструмент вменяемые люди не станут использовать по прямому назначению. Но грустную думу наводят они: «программа-механизатор» проводит поиск строк по базе, состоящей из громадных гигабайтов сочинений публикующихся на сайте авторов. То есть отсылок к классике здесь не существует: за пределами стихов.ру ничего нет, вакуум. Отсюда и критерии оценок: стихи Нины лучше, чем у Пети, но хуже, чем у Сережи. Именно таким образом выстраивается рейтинг, который регулярно обновляется. Народ голосует, счетчик считает, кумиры возводятся на пьедестал и тут же низвергаются с Олимпа в болото. Структура абсолютно горизонтальная. То есть гипердемократическая, в которой нет места профессиональным экспертам. Ну, что же, думалось тогда, демократия так демократия. Применительно к поэзии она хоть и комична, но вполне безобидна. Путь поиграются в своей песочнице. Ведь когда сочиняют стихи и горячо обсуждают их, то не воруют, не убивают, не насильничают. Потому что в тот период в Сети существовало несколько ресурсов, где поэзия оценивалась вполне профессионально, что как бы ставило стихорувцев на отведенное им историей место. Был сетевой конкурс «Тенета-Ринет», где работало два жюри – профессиональное и сетевое. Был конкурс «Улов», который жюрили профессиональные критики. Однако события развивались стремительно. В далекой Америке в скором времени открыли ресурс с бездонным сервером и прекрасной самоорганизующейся структурой – LiveJournal. Или Живой Журнал, по-нашему. В Штатах он стал средством общения подростков и находящихся вдали от дома солдат иракского экспедиционного корпуса. У нас, где практически полностью разрушены наземные человеческие коммуникации, народ валом повалил туда – в подземные кабели. Наиболее мобильные и прозорливые стихослагатели завели себе блоги и начали их раскручивать, улавливая души френдов не столько стихами собственного сочинения, сколько всяческими виртуальными приманками. Тут и предельная искренность, и доверительный дневниковый тон, и адекватность массовым умонастроениям, и многое другое, что в реальном мире делает, скажем, Евгения Гришковца культовым писателем. И несколько человек, сочиняющих стихи, стали ЖЖ-шными знаменитостями, то есть «тысячниками». «Поэтами-тысячниками», которых боготворят толпы френдов. Но при этом самим звездам интернета этого было мало. Им необходимо было институироваться, стать «настоящими» поэтами, публикующимися на бумаге, выступающими в клубах, а то и в громадных залах. Звездам виртуальных подмостков захотелось реальных роз от поклонников, состоящих из плоти и крови. Ну, и как поется в старинной песне, все, что было загадано, в свой исполнилось срок. Недавно начался процесс материализации поэтических звезд интернета. Для прозаических это началось раньше. Оно и понятно – на прозе можно наваривать неплохое бабло. Но тут – поэзия, которая на отечественном книжном рынке в базарный день гроша ломанного не стоит. Однако этот надуманный тезис с блеском опроверг Александр Житинский, директор питерского издательства «Геликон-плюс». Человек в сети не случайный и весьма авторитетный, выступающий под ником massa. Он был пионером интернет-движения. В те времена, когда Рунет был заселен не плотнее, чем пустыня Гоби, вел популярную колонку «Русские кружева», на сайте «Лито» выискивал и воспитывал талантливых литераторов. Был одним из организаторов конкурса «Тенета-Ринет», где из этических соображений выступал против премирования «Нижшего пилотажа» Баяна Ширянова. Поскольку апологетика наркомании. И тут он дал слабину. Нет, не этическую, а всего лишь эстетическую. Начал печатать книжки звезд интеренета. Vero4ka, izubr, hrivelote. В другом агрегатном состоянии – бумажном - они стали Верой Полозковой, Алей Кудряшевой, Анной Ривелотэ. В 50-местные залы, где проходили презентации, набивалось до 150 человек, и еще столько же обреченно торчало на улице. Тиражи заканчивались, пошли допечатки... В общем, создается ощущение, что еще немного и ажиотаж будет такой же, как у винных магазинов во время борьбы с пьянством. Процесс этот неоднозначен. В ЖЖ-поэзии, несомненно, есть люди одаренные. Однако нормально вызреть им практически невозможно. Поскольку они находятся в эстетическом вакууме. Вне цеха поэтов, необходимого на первых порах, как воздух. Вне каких бы то ни было традиций. Вне референтных групп, которые формируют оценочную шкалу. Для них единственное мерило – счетчик, подсчитывающий количество хостов. Поэтому институировать их – дело не вполне доброе для них же, оно сродни растлению. Вспомним Ирину Денежкину, извлеченную из интернета, блеснувшую парой прозаических вещей и канувшую в небытие. Поскольку базы-то нету! В общем, хотим мы того или не хотим, на наших глазах идет естественный исторический процесс. И можно либо бороться с ним, восклицая «Понаехали тут!». Но варвары, вооруженные мощными ip-технологиями, непобедимы. Либо попытаться ввести их в культурный поэтический контекст. Но кому это надо? Вот в чем вопрос.
Данная статья была опубликована в «Новой газете» № 62 от 25.08.2008 года под названием «Строки на счетчике». Вашему вниманию предлагается обновленная версия статьи, предоставленная автором 14 марта 2009 года.
Ранней весной,запрокинув лицо,ощущаешь тихий жар солнечных лучей :) ...зимней ночью,когда душа леденеет от одиночества, запрокинь лицо,почувствуй тепло звёзд,невзначайный луч далёкой галактики.
Мое эссе "Быть поэтессой в России" вышло в свет в мае 1976 года в Варшаве, в журнале "Литература на свете", в переводе на польский язык. До этого в Москве и в Петербурге, тогдашнем Ленинграде, прочли его многие, а некоторые из этих многих совершили ряд абсолютно безуспешных попыток напечатать его в толстых и в тощих журналах... ...Это - первая публикация на русском языке моего "крамольного эссе", содеянного в 1975 году. Ю.М.
Быть поэтессой в России труднее, чем быть поэтом.
Прав Лорка: древнее могущество капли, которая веками долбит камень, вырубая в недрах горы сталактитовую пещеру, ворота для воздуха, света, вольного эха,- сверхъестественней, чем дружная сила гигантов, которые справятся с этим заданием гораздо быстрей, веселей, триумфальней.
А теперь - безо всяких преувеличений, намеков, иносказаний. Слушайте, что за дивное диво я вам расскажу...
Никому не придет в голову (и это - к счастью!) сравнивать любого из современных известных русских поэтов - с Блоком, Пастернаком и тем более с Пушкиным и Лермонтовым. Будьте спокойны, нет таких сумасшедших: русские поэты наших дней чувствуют себя замечательно в лоне и в свете великих измерений нашей прежней поэзии, и не грозит им никакая опасность со стороны убийственных, быть может, сравнений. И справедливо!
Русской поэзии русло иссохло бы и омертвело, если бы только одни гиганты жили там и свободно дышали, безжалостно и брезгливо вышвыривая на мертвящую сушу всех, кто слабей, и меньше, и мельче. Поэзию накрыла бы катастрофа. И сгинула бы, в никуда и в ничто испарилась бы ее столь перенаселенная, но живая, но самая жизненная, но единственно естественная среда обитания. И пусть ответят редкие гении, чародеи, драгоценные избранники муз - того ли они хотят?.. Молчание и улыбка. Они молчат, чтобы не искалечить, не изуродовать самых младших, не дай Боже, комплексами неполноценности. Они улыбаются - самым младшим, которые искренне и лукаво путают второпях (и по здравому размышлению!) свое и чужое, с наивностью дикарей сочетая порой свои клешные штаны с распахнутой блузой хрестоматийного гения. И пусть! На здоровье! Дабы только русло русской поэзии не стало безлюдной, бездушной пустыней, кладбищем, скорбно хранящим прекрасные образы, так сказать, невозвратного прошлого.
Так мудро и так милосердно ("А вы чтите своего ребенка,- когда вы умрете, то он будет",- Андрей Платонов) относятся к своим поэтическим братьям, сыновьям, внукам, правнукам, пра-пра-пра-правнукам великие поэты. Их оплот демократичен, дружествен, миролюбив, они никого не судят и не карают, вполне полагаясь на справедливость далекого будущего, которое - для всех безболезненно! - развеет одним легким дуновением все, что было сиюминутным, случайным, смертным в искусстве. Классики терпеливы, смотрят сквозь пальцы и не спешат хватать за руку тех, кто шныряет, роется в чужих сокровищах, кладах, вкладах в поисках там чего-нибудь своего (какая детская рассеянность! разве можно найти то, чего никто не терял?). И все же, быть может, еще и как раз поэтому сокровища русской поэзии каким-то чудесным образом по воле судьбы не скудеют, а мало-помалу без особого шума притягивают к себе драгоценности нынешней скуповатой и не самой богатой Музы.
Но каждая русская поэтесса, которая родилась на сорок-пятьдесят лет позднее Анны Ахматовой и Марины Цветаевой, обречена, как спартанский младенец: сильным - жизнь, слабым - смерть.
Это, кроме всего прочего, и наш произвол судьбы воспел Гомер, разглядевший - с зоркостью ясновидца в темнотах своей слепоты - Сциллу и Харибду на скалах или где там еще... И поведал, сослепу озарясь, о единстве двух беспощадностей, одна из которых заглатывает, а другая (хуже того!) - еще и выплевывает.
И миновать их нельзя, можно только - меж них пролететь воздушным путем на собственной мачте, удравшей от корабля, который проглочен и переварен. Только на собственной мачте, с нею в обнимку, как тот Одиссей, когда цель - золотое руно, одиссейство, одиссействовать, одиссеянность...
Две великие русские поэтессы - Анна Ахматова и Марина Цветаева, Марина Цветаева и Анна Ахматова (здесь нет вторых, обе - Первые!) - обладали, кроме божественного таланта необычайной силы (гения - если хотите!), еще и буквально сверхъестественной силой духа, да и судьба каждой из них была, собственно, сплошным, чистым и таким непреклонным - изо дня в день! - героическим испытанием (это в наши-то времена еще более редкая для нас диковина и более драгоценный повод для изумления, чем даже масштаб их талантов),- что русский читатель, от цветаевских и ахматовских, ахматовских и цветаевских времен начиная, оставляет в живых лишь тех поэтесс, которых не проглотит, не выплюнет ни Та, ни Эта.
Нашу юность глотает Цветаева, нашу зрелость выплевывает Ахматова. Так - чаще всего.
Неукротимое иго вечных сравнений, соизмерений, ссылок то на одну из них, то на другую, то на обеих сразу - так нас читают, так слушают, так любят или казнят. Как будто посреди колоссальной площади, где вечно присутствует вездесущая, судействующая, пристально следящая толпа, установлен некий силомер для русских поэтесс, единица силы - 1 (один) ахмацвет, он же - цветахм! И та, кто захочет выжить в русской поэзии, выжмет - должна выжать! - на этом силомере грандиозное число ахмацветов. А сколько их надо выжать, чтоб выжить?.. А столько, сколько у них обеих, и с каждым годом все больше.
Благодарю за такой произвол судьбы! Поскольку с уплыванием лет, с течением времени, с каждым годом все глубже, все благодарней читают обеих. И все чище, все чутче отклик, близость, единокровное чувство их силы духа, их глубоко личной гражданской отваги в пространстве катастроф, их полной драматизма судьбы, всеми жилами сросшейся с народной историей, с суровой и плодной почвой народного эпоса и народного прекрасноречия -
Нет, и не под чуждым небосводом, И не под защитой чуждых крыл, - Я была тогда с моим народом, Там, где мой народ, к несчастью, был.
А. Ахматова. 1961
...С помощью одних и тех же строк, строф и целиком привлеченных стихотворений чрезвычайно легко доказываются (и так же легко опровергаются!) какие угодно идеи, порой даже прямо враждебные друг другу. Цитаты, куски, фрагменты, выдранные из контекста всего поэтического собрания данной личности, данной жизни и судьбы, часто становятся столь многозначны, что вообще утрачивают свою первоидею в угоду идее, "притянутой за уши", грубо иль тонко навязанной комментатором-виртуозом. Это свойство всех цитат. Потому не люблю ими пользоваться и по мере сил обращаюсь к иным доказательствам, стараясь вообще избегать мероприятий и ситуаций, которые домогаются "вещественных доказательств" от чисто духовных идей. Конец уточнения.
Ахматова и Цветаева являются нам в своей грандиозной и страшной красоте. Обе не только не застыли в своих прижизненных размерах, не скрылись в тумане, не померкли, не засверкали салонным глянцем и лоском под полировальной машиной времени, но, напротив, невероятным, сверхъестественным образом возросли над своими прижизненными масштабами. Две несмолкаемые колокольни чудом раскачивают свои мощные колокола, упорно не прекращая исповедь, проповедь, заповедь. Так возник сан РУССКОЙ ПОЭТЕССЫ. По сану и честь, как писано в словаре Даля.
Эка невидаль - талант или гений! И что он сам по себе?! Ведь он бывает и вдохновенно честен, и вдохновенно лжив, совестен и бессовестен, доблестен и труслив, благороден и подл. Отбросим крайности. Но даже благородному таланту так часто выпадает случай искренне поприветствовать, предпочесть и вознесть правдоподобие, то есть ложь, выше правды (и более того - выше истинной сути), равновесие выше гармонии, функцию выше прекрасного. Было бы ханжеством утверждать, что к поэзии это все не имеет ни малейшего отношения, что это - "естественные издержки". Да, "издержки", но не чьи-нибудь, а поэзии. И не будем опять же лицемерными чистоплюями! Поэзия премило (и не на один день, и не на трое суток!) приемлет в свои ларцы не только подлинные, самородные, но и также искусно взращенные, искусственные жемчуга. Да, говорят, он - поэт, у которого правдоподобие, т о есть ложь, вместо сути (любите, каков есть, и не требуйте того, на что не способен), равновесие вместо гармонии, функция вместо прекрасного. Уж таков он есть, ну и что с того?!
Но шансы "такого поэта" стать русской поэтессой равны нулю. Правдоподобие взамен истинной сути? Равновесие взамен гармонии? Функция взамен прекрасного? И все это вместе, или хотя бы одно из трех - и сан русской поэтессы?.. Никогда! Ни за что! Сгинь! Пропади, нечистая сила! Вот как раз тут и сходятся в своей абсолютной непримиримости, в своем категорическом согласии все: читатель, критик-тик-так и брат-поэт. Особенно брат-поэт! Он предпочел бы не иметь никакой сестры, он не желает иметь дело с сестрой, какую послал ему Бог. Ему нужна и годится только героическая, священная сестра, всемогущая и всевыносливая, всеми узами связанная с прекрасным не слабее, чем греческая богиня, управляющая небом и землей.
Это вполне понятное пожелание подсобило стандартизации и размножению банального образа и нрава, которые менее всего интересны в русской поэзии наших дней. Банал, "плести баналы" - всегда мертво и гнилостно, тут нет никаких исключений! Мировые стандарты - те же баналы.
И точно так же, как после смерти Эдит Пиаф немедленно и во множестве явились певицы с голосами "точно, как у великой Эдит", - так и тут слышны голоса, "чем-то очень родственные Ахматовой" и "поразительно близкие Цветаевой" или, наоборот, - "поразительно непохожие ни на Цветаеву, ни на Ахматову". Но мера - одна и та же!
Как хорошо быть в России поэтом!.. Иногда меня посещает одна хулиганская, дьявольская идея - написать стихокнигу, не выдавая себя глаголами женского рода, и подписаться мужским именем, лучше всего - заграничным, иностранным, заморским. Например, ПЬЕТРО НЕУВЯДАНТЕ. Поэт заграничный - для нас нечто особенное, такой гипнотический пунктик. Мне жуть как интересно - о чем тогда заведется речь: о "женственности" или о "мужественности" Пьетро Неувяданте? О сухости или влажности его лирики, о ее жаркости или прохладности, мягкости или твердости, заземленности или воздушности, метафизичности или физматности? И в каком тогда свете лично передо мною предстанет моя поэтическая природа, свободная от предрассудков и предвзятой традиции в сужденьях о русских поэтессах, а главное - от этого прекрасного и ужасного ига: вечного сравнения с Ними Двумя, вечной ловушки, необходимости одиссействовать и пройти, пролететь живьем между Харибдой и Сциллой?
Уверена, что после выхода в свет подобной мистификации братья-поэты и свекрови-критики весьма радушно поприветствовали бы "молодого, свежего, самобытного и тыр-пыр" брата в моей особе заморской. Были бы они, уж конечно, снисходительней и дружелюбней, посвящая меня в сан брата, нежели в сан сестры. Ведь они, братья-поэты, когда взвешивают друг друга, не бросают на противоположную чашу весов две тяжелейшие гири, двух классиков, двух гениев сразу - для них это был бы смертельный трюк.
Народ читающий, народ сочиняющий, народ критикующий сотворил себе образ русской поэтессы и бережет его от подделок, от порчи, от упразднения, а более всего - от инвентаризации в эпоху шарлатайных ревизоров, бережет как зеницу ока. Бережет, как может, как умеет, порой неуклюже, но искренне и одержимо. От русской поэтессы (во много раз суровей, чем от поэтов) те, кто почему-то не может жить без поэзии, точней - не может без нее выжить, требуют участия в хрестоматии духа, совести, благородства, в хрестоматии красоты и гармонии, отваги и чести, гражданского достоинства музы и ее личного влияния на людей и на все, что есть в них людского. Как ни крути мозгами, чтоб это обхохотать, как ни води умом, Ахматова и Цветаева (абсолютно врозь и воедино) создали морально-художественную, этическую и эстетическую систему, которая стала мерилом творческой этики для русской поэтессы.
...Титаническая капля вечности в недрах человеческой жизни - не от нее ли рождается ритм и колотится, как сумасшедшее, сердце Поэзии? ("Ты - вечности заложник у времени в плену".)
Весьма почтенные мужи, даже иной "патриарх" современной лиры, кифары, лютни, мандолины, гитары и баса, они так любят порой восклицать:
- Ах, это же настоящий поэт, а не поэтесса! Какой мужской ум, какой сильный и цельный характер! (И прочие баналы в том же духе.)
Тут я просто помираю от смеха! Так хочется шепнуть на ухо самовлюбленному, искусному, коварному льстецу: "Вам чертовски повезло! Вы даже сами не знаете, какой вы баловень судьбы! Ведь вы уцелели в "первых рядах", а также "вошли в число". Но страшно подумать - что было бы, если бы со всеми своими стихо-книжками вы стали бы вдруг поэтессой?! Вам никогда не простили бы салонное ваше жеманство и пользительный конформизм. Глупо, мой братец, похваливать поэтесс в России за то, что они - поэты. Не хвалите небесную птицу, что она, мол, летает, как самолет".
И пошла-понеслась мода на такой "четвертый сорт" похвалы, вопиющей, однако, громче всего о полной глухоте и абсолютном непонимании проблемы "русский поэт" - "русская поэтесса".
От этой награды - быть поэтом, а не русской поэтессой - отказываюсь в пользу нищих духом. В пользу проглоченных и выплюнутых, морально контуженных.
Мой пароль - глаголы женского рода, и я вхожа туда, где моя жизнь и душа - между молотом и наковальней, между Сциллой и Харибдой, между гармонией вечного и демонизмом сиюминутного. "Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой",- как сказал бы поэт из букваря, по которому я училась в раннем детстве.
У страхов есть одно, самое страшное, свойство - они от страха сбываются. Отвага и честь - единственный способ этого избежать, а все остальные способы (например, притаиться и ждать, приручить, одомашнить свой страх, кормить его из ладони, желать от него похвал за такое хорошее поведение!) только увеличивают количество и качество реальных угроз. Поэтому нет у нас выбора, кроме отваги и чести. Русская поэзия предлагает судьбе и личности русской поэтессы всего и только два приговора: сильным - тяжкий, слабым - легкий. И лучше не говорите, что якобы я называю белое черным, предпочитаю черное белому, вижу все в мрачном свете, усложняю простое, драматизирую обыденное ("Самая великая драма - самый обычный день" - Эмили Дикинсон.)
От самого белого бывает черно в глазах (например, от чистого листа!), а сквозь самую черную толщу нашего незнания и неведения сеется иногда ослепительно ясный свет поэтической сути. Где же еще блуждать и обретаться свету, как не во тьме? И какой глупец зажигает свой свет, когда все уж ясно и видно, ясновидно?
Однако в XX веке вдруг оказалось, что гораздо легче блеснуть роскошью знаний и опыта, нежели вообразить и обвести чертой гигантскую область неведомого, непостижимого для роскоши наших знаний и опыта. И даже ослепительно освещенный тупик (пусть он трижды рай!) - безнадежнее в нашем деле, в искусстве, чем самый темный лабиринт с расставленными там ловушками и легендарными кознями.
Свет Поэзии - он доступен тем, кто своими глазами вглядывается в этот неугасающий мир - сквозь глаза поэта, как сквозь бинокли, догадываясь, что Сила Воображения - это не "лошадиная сила" лжи, усугубляющей детали "в пользу тех или этих", а сила, продвигающая к зареву, равно и к лучу той самой сути, которая нас проясняет - со всем нашим тяжким скарбом житейских рутин, угрызений, трудов, трагедий и душевных страданий.
Вот мечта Маяковского, конечно, сбылась - есть "много поэтов, хороших и разных". Огромное множество. И - замечательно, я их люблю, а кого я не люблю - тех любят другие. Но не могу назвать ни одного из братьев-поэтов, кто мог бы и захотел бы, и добровольно бы согласился с подобающими достоинством и честью нести сан русской поэтессы после Анны Ахматовой и Марины Цветаевой, в наши дни, вместо нас, уж незнамо как летая между Сциллой и Харибдой и выжимая те ахмацветы, цветахмы...
Как же быть поэтессой в России, не проглоченной и не выплюнутой, не польститься и не податься в братья-поэты?!
(с) Юнна Мориц
Добавлено (29.07.2009, 02:51) --------------------------------------------- Помещаю здесь свою новую статью в слегка сокращенном виде. Надеюсь, что она будет опубликована в "Новой юности".
ПО ТУ СТОРОНУ ЧУДА: О СОНЕТАХ ШЕКСПИРА В ПЕРЕВОДЕ Б. ПАСТЕРНАКА
Пастернак перевел всего три сонета Шекспира, два из них – до войны, в 1938 году. Непосредственным поводом для перевода была «Антология английской поэзии», которую составлял С. Маршак. Составление затягивалось, а после заключения пакта Молотова-Риббентропа, когда Германия сделались другом СССР, а Англия – врагом, издание такой антологии сделалось невозможным . Впрочем, 73-й сонет был опубликован в том же 1938 году в журнале «Новый Мир», № 8 (вместе с двумя песенками из шекспировских пьес), сонет 66 – двумя годами позже в журнале «Молодая гвардия», № 5–6 (1940). У 74-го сонета другая история. Он был выполнен в 1953 году по просьбе Григория Козинцева для театральной постановки «Гамлета» и напечатан посмертно в 1975 году. Существенно то, что 66 и 73 сонеты переводились до появления сонетов Шекспира в переводе Маршака, а сонет 74 – после, и хотя, как пишет Пастернак Козинцеву, «без мысли о соперничестве», но определенно с мыслью сделать точнее, ближе к оригиналу, особенно в начале и в концовке. Цитирую из того же письма: «Глыбы камня, могильного креста и двух последних строчек С. Я.: черепков разбитого ковша и вина души в подлиннике нет и в помине». Этими сведениями об истории переводов Пастернака я ограничусь и обращусь к текстам. Начну с шестьдесят шестого сонета. На тот момент (1938 год) существовало несколько дореволюционных переводов, среди которых можно отметить, пожалуй, лишь перевод Владимира Бенедиктова, в котором местами узнается пафос переводчика «Пира победителей» Барбье; кроме того, из новых имелся перевод Осипа Румера:
Я смерть зову, глядеть не в силах боле, Как гибнет в нищете достойный муж, А негодяй живет в красе и холе; Как топчется доверье чистых душ, Как целомудрию грозят позором, Как почести мерзавцам воздают, Как сила никнет перед наглым взором, Как всюду в жизни торжествует плут, Как над искусством произвол глумится, Как правит недомыслие умом, Как в лапах Зла мучительно томится Все то, что называем мы Добром. Когда б не ты, любовь моя, давно бы Искал я отдыха под сенью гроба.
В целом, это вполне достойный перевод. Сомнение вызывают лишь строки 11–12: «лапы Зла» какие-то мелодраматические, «мучительно томится» – масло масленое, и какой резон, кроме накрутки лишних слогов, в этой словесной параболе: «Всё то, что называем мы Добром» (вместо просто «добра»)? Да и последние две строки слабоваты: в оригинале сонет кончается угрозой разлуки: ‘Save that, to die, I leave my love alone’, а у Румера – «отдыхом под сенью гроба». Перевод С. Маршака был сделан значительно позже, в 1947 году. Увы, в нем не задалось буквально всё – от первой строки «Я смерть зову. Мне видеть невтерпеж…» – до последней: «Но как тебя оставить, милый друг?». И «невтерпеж», и «мерзостно», и «милый друг» – речения, которых именно в этом контексте лучше было избежать, и уж совсем какофонией звучит сочетание их в одном сонете. Здесь я хочу решительно отстраниться от критиков, свирепо нападающих на Маршака, отвергающих его Шекспира вообще. Среди них не только переводчики, одарившие мир собственными вариантами сонетов и, естественно, заинтересованные в посрамлении знаменитого конкурента. Есть и другие – в том числе, например, Юрий Карабчиевский, – честные и тонкие, говорящие массу верных вещей, но склонные при этом к слишком резким обобщениям . Приведу однако отзыв одного из лучших критиков русского зарубежья строгого и беспристрастного Владимира Вейдле, который в 1960 году в Париже писал о сонетах Шекспира в переводе Маршака: ««Все они переведены прекрасно, и совершенно однородным образом. Поэтику Шекспира переводчик упростил, но никакого насилия над ней не произвел; сохранил главное, пожертвовал сравнительно второстепенным. Русский же его поэтический язык, необыкновенно гибкий, остается всегда естественным и проявляет певучую плавность, которую никак не смешаешь с безличной гладкостью. Переведен им Шекспир, хоть и менее счастливо, чем им же переведенный Бёрнс, но позволительно все-таки сказать – как нельзя лучше. Большего требовать – по сю сторону чуда – нельзя» . В целом, я согласен с этой оценкой. Однако в большой работе абсолютной ровности достигнуть невозможно, неизбежно что-то выйдет лучше, что-то хуже, – это закон. И приходится только сожалеть, что в замечательной работе Маршака таким неудачным местом (по сути, провалом) стал 66-й сонет – знаменитый Шестьдесят Шестой. В эпоху сталинской деспотии это стихотворение звучало, по меньшей мере, вызывающе . Вообразим себе: на дворе тот самый 1938 год. Трудно представить себе лучшую акустику для этих четырнадцати шекспировских строк. И Пастернак не упустил случая высказаться в полный голос против окружающей его «злобы дня»:
Измучась всем, я умереть хочу. Тоска смотреть, как мается бедняк, И как шутя живется богачу, И доверять, и попадать впросак, И наблюдать, как наглость лезет в свет, И честь девичья катится ко дну, И знать, что ходу совершенствам нет, И видеть мощь у немощи в плену, И вспоминать, что мысли заткнут рот, И разум сносит глупости хулу, И прямодушье простотой слывет, И доброта прислуживает злу. Измучась всем, не стал бы жить и дня, Да другу трудно будет без меня.
Первое, на что обращаешь внимание, – динамизм, мощный накат строк. Ни в оригинале, ни в одном из других переводов нет такого количества глаголов, как у Пастернака; целых 19 на 14 строк (не считая деепричастий и причастий)! Во-вторых, важно, что, в отличие от перевода Осипа Румера, также построенного на глаголах, здесь анафорой, то есть повторяющимся союзом, сшивающей строки сонета в единое целое, служит не громоздкое «как», а более легкое и динамичное «и», придающее тексту оттенок библейской пророческой риторики. В-третьих, сравнивая перевод с оригиналом, легко заметить, что одно английское слово to behold («видеть») расщепляется в переводе на пять. Если прочесть русский сонет по инфинитивам, образующим его грамматический каркас, получится: «Тоска смотреть… и наблюдать… и знать… и видеть… и понимать…» Какой выверенный ряд глаголов, ведущий от поэтического раздражения к безысходному пониманию-отчаянию! Но самой оригинальной чертой, отличающей перевод Пастернака от других переводов того же сонета, является необычная густота просторечных оборотов и идиом. «Тоска смотреть», «мается», «попадать впросак», «лезет в свет», «катится ко дну», «ходу нет», «заткнуть рот», «слывет» и так далее. Здесь уже, как у Крылова, стирается грань между использованием народного речения и созданием нового. Я имею в виду, например, такие отчеканенные формулы, просящиеся в словарь поговорок, как «прямодушье простотой слывет», «доброта прислуживает злу». Этим густым поговорочно-просторечным языком достигается удивительный эффект. Приговор времени выносится не от лица поэта как выделенной индивидуальности, но словно от имени самого народа, носителя языка, от имени выразившихся в языке народного опыта, народного нравственного инстинкта. Это, конечно, «толстовское» в Пастернаке, это главная триада его зрелого творчества: язык – народ – совесть. Неповторимый стиль Пастернака, узнаваемость его переводов – то, что часто ставят его в вину. «По когтям узнают льва». Эти «когти» Пастернака – сила и органичность его переводных стихов, их полнозвучие и укорененность – не в литературном, очищенном, а в великорусском, «далевском» языке. Прочтем пастернаковский перевод 73-го сонета.
То время года видишь ты во мне, Когда из листьев редко где какой, Дрожа, желтеет в веток голизне, А птичий свист везде сменил покой. Во мне ты видишь бледный край небес, Где от заката памятка одна, И, постепенно взявши перевес, Их опечатывает темнота. Во мне ты видишь то сгоранье пня, Когда зола, что пламенем была, Становится могилою огня, А то, что грело, изошло дотла. И, это видя, помни: нет цены Свиданьям, дни которых сочтены.
По-английски начало звучит так:
That time of year in me thou mayst behold, When yellow leaves, or none, or few, do hang…
Тут у Шекспира как бы раздумье вслух: «Когда желтые листья – если они там есть – или остатки листьев…» – сквозь условность сонетного жанра прорывается живая интонация, косноязычное, мучительное рождение фразы. Кто, кроме Пастернака, мог это так перевести? «Когда из листьев редко где какой…» При всей элементарности и естественности этого выражения – «редко где какой» – оно ведь впервые вовлечено в стихи! Во всей русской поэзии его не сыщешь. И как точно это соответствует стиху Шекспира: «When yellow leaves, or none, or few …» Или вот эти строки: «Во мне ты видишь бледный край небес, / Где от закатка памятка одна...» След заката – след ожога – назван интимным, «женским» словом: «памятка», и эта, как сказали бы англичане, understatement (недомолвка), делает свое дело: укол оказывается сильнее удара копьем. Невозможно объяснить, что совершает Пастернак в своих переводах, но его работы пробивает сердечную корку читателя до самых артезианских глубин. Происходит то, чего, по выражению Вейдле, нельзя требовать «по сю сторону чуда». Потому что это уже по ту сторону чуда. В заключение хочу высказаться по поводу одной теоретической ошибки, которая вновь и вновь повторяется в критике переводов. Замечательный переводчик В. В. Левик, разбирая переводы шекспировских пьес, приходит к выводу, что Пастернак «изменил стиль Шекспира». Интересно, что к Маршаку – антиподу Пастернака в переводе – предъявляется в точности такое же обвинение: «Сонеты Шекспира в переводах Маршака – это перевод не только с языка на язык, но и со стиля на стиль» (М. Л. Гаспаров). В обоих случаях подразумевается, что стиль оригинального автора – это такая вещь, которую можно автоматически перенести в английского на русский. На самом деле, это не так. Поэтический стиль оригинального автора тесно связан с его материнским, родным языком – краткостью или долготой слов, флективностью или аналитичностью грамматического строя, наличием тех или иных лексических пластов и другими факторами. Воспроизвести его в другом языке невозможно. Можно лишь уловить главные инварианты стиля автора и постараться их сохранить в переводе. Но стиль как таковой каждый раз нужно заново создавать в родном языке. Так что перевод всегда есть «перевод со стиля на стиль». Здесь не вина переводчика, а осознанная необходимость. Приведем пример. Концовка сонета 73 по-английски: «This thou perceivest, which makes thy love more strong, / To love that well which thou must leave ere long». Буквально: «Ты видишь это, и это делает твою любовь сильней, дабы любить то, что ты должен (должна) вскоре покинуть». Этот сухой, «логический» синтаксис естественен для английского языка, но не для русского. Переводчик обосновано «изменяет стиль», находя его русский эквивалент, способный выразить то же движение души: «И, это видя, помни: нет цены / Свиданьям, дни которых сочтены». Мудрость Пастернака-переводчика в том, что, меняя слова и меняя синтаксис, он сохраняет грустную логику-арифметику оригинала, вводя в текст бухгалтерские мотивы «цены» и «счета». Стиль изменен, но поэтическая суть осталась той же. Аналогичный пример – концовка следующего сонета 74: «The worth of that is that which it contains, And that is this, and this with thee remains». В буквальном переводе: «Ценность этого в том, что оно содержит, а оно есть вот это самое, и это остается с тобой». Опять та же игра в схоластику. Стиль, воспроизвести который по-русски нельзя, он чужд строю русского поэтического языка. Пастернак и здесь ближе всех к духу и стилю оригинала: «А ценно было только то одно, / Что и теперь тебе посвящено». Даже шекспировское перетаптывание на одних и тех же словах (that повторяется четыре раза в двух строках, this – два раза) не пропало, но отразилась в звуко-смысловых повторах перевода: «только то одно», «что и теперь тебе посвящено». Пушкин писал, что следить за мыслью гения – есть уже высокое наслаждение. Читать гениального писателя в переводе другого писателя того же масштаба значит следовать за двойную нитью мысли – автора и переводчика – нитью, переплетенной, перевитой, как хромосома. Переведенное стихотворение есть дитя, у него двойная наследственность. Как это происходит? Переводчик смотрит на красоту оригинала, влюбляется в него – и по закону страсти, по закону неизбежного Эроса, стремится им овладеть. Рождается стихотворение, в котором мы с умилением узнаем черты обоих родителей. Иногда говорят: переводчика не должно быть видно, он должен стать прозрачным стеклом. Но дети не рождаются от прозрачных родителей; чтобы зачать ребенка, нужны создания из плоти и крови.
МАЛАХИТОВЫЙ НОСОРОГ – 2009 19 декабря 2009 года в субботу с 17.00 до 22.00 в винницком турклубе «Меркурий» (ул.Пушкина, 40) стараниями поэтической группы «Лирики Transcendent’a», творческих сил, близких к ЛИТО «Современник» и сайту «Поэзия и авторская песня Украины» (www.poezia.org), состоится вечер, в программе которого под вино и фрукты: - «открытый микрофон» (по минуте всем желающим); - подведение литературных итогов винницкого ЛИТО «Современник»; - выступление почетных гостей; - авторская песня; - и, наконец, конкурс одного стихотворения «МАЛАХИТОВЫЙ НОСОРОГ – 2009». Поохотиться на носорога может любой, представивший до 19 декабря одно свое стихотворение (до 40 строк !!!) на украинском или русском языке устроителям конкурса – Андрею Стебелеву (п/я 575, Винница-1, 21001; abcmilob@yahoo.com ), Сергею Негоде (vinnser@rambler.ru), Леониду Борозенцеву (lb_2004@rambler.ru). Автору рекомендуется дать своему произведению характерное название из одного – двух слов. Стихотворение допускается на конкурс устроителями только при условии личного присутствия соискателя на вечере в «Меркурии». Стихи без указания авторства будут прочитаны со сцены охочими до декламации участниками вечера. Стихотворение-победитель и лучший чтец определяются голосованием жетонами, выданными на входе всем пришедшим. Стихотворцу достается носорог из конголезского малахита, лучшему чтецу – не менее интересный приз. Приходите, приезжайте, приносите стихи, новогоднее настроение и бутылочку винца! Справки по телефонам: 067 900 63 45 (Андрей Стебелев); 063 597 04 86 (Сергей Негода); 063 139 92 20 (Леонид Борозенцев).
Добавлено (12.12.2009, 12:07) --------------------------------------------- РЕКОМЕНДУЮ! По-моему, интересная и познавательная статья К.Головастикова по ссылке http://lenta.ru/articles/2009/12/12/formula/ "Формула вдохновения" Физики нашли ключ к индивидуальности писателя
На днях СМИ в своих научных разделах сообщили об исследовании, осуществленном учеными с физического факультета университета города Умео (северная Швеция). В работе найден ответ на вопрос, как с математической точностью описывать индивидуальность стиля писателя. Полученная формула дает разные значения для разных прозаиков и, соответственно, открывает большие возможности для определения авторства текстов, создателей которых мы пока не знаем. Атрибуция произведений - одна их прикладных и самых главных задач филологии, и шведские физики, видимо, решили посильно помочь гуманитариям. Их статья будет опубликована в журнале New Journal of Physics.
При этом дается обширный контент о заслугах русских филологов и математиков в данной сфере.
Рыбяты! 
Есть... 
