«Посмотрите, например, на вишневые деревья, сколько вишен созревает на
них? Меньше одной пятидесятой, а остальные опадают незрелыми. И если
вишневые деревья печатают макулатуру, то кто же может запретить это
людям, которые все же лучше, чем деревья?»
Г. К. Лихтенберг

Умным мужчиной был Георг Кристоф, умел оправдать то, против чего всегда
восставали защитники высокого искусства. Художники ругают салонную
живопись, музыканты - попсу, а поэты воспламеняются непримиримостью к
графоманам. А кто, позвольте вас спросить, они такие – графоманы? Чем
это они настолько не милы мировому порядку? Буквально рассуждая,
«одержимые писательством» — это скорей обладатели достоинства, нежели
недостатка. Очень даже неплохо, когда литератор ставит перед собой
нормативы: Хармс ставил (он молодец), Херсонский ставит (он тоже
хороший). Чем хуже прочие, вцепившиеся в клавиатуры и блокноты?
Простой и честный графоман и вовсе не лукавит, когда из него прет
поэзия и он отдается приступам вдохновения как деревенская дурочка
отдается похоти первого встречного.
На одном из поэтических фестивалей прошлого года довелось спросить, что
думают мэтры о графоманах. Великие, как оказалось, предпочитают
употреблять политкорректный синоним – «любители». И среди отличий
профессиональной поэзии (спелых и сочных вишен) от любительской
(аутоудобрения) называют два.
Алексей Цветков, к примеру, считает, что помимо безусловного владения
техникой ремесла, нужно еще и знать для КОГО ты пишешь. Таким образом,
как мне видится, речь идет всего лишь о качестве продукта, о его
соответствии нормам и сертификатам и о целевой аудитории  потребителей.
Ах-ах-ах! Неужели мы говорим языком продажного общества? – Ага, так
точно. Наверное, ни для кого не секрет, что наше общество до неприличия
продажно? Вот и язык такой. Совсем не сияющий пламень, который
вставляют в уста пиитам, влачащимся в пустыни мрачной и глухой. Теперь
язык напоминает вонючее жало демона: в нем появляются слова, темы и
образы, которые еще совсем недавно считались неприличными.
Возьмем, скажем, Редина, его так называемый «текстуальный джаз»,
который в нынешнем выпуске альманаха выплеснулся тремя главками «Синего
романа». Что в нем? Гомонящие по-французски и вечно срущие голуби
(которых автор не боится почему-то величать «символами мира»)
соседствуют с вопросом «на что похожа первая любовь?». Это странно. Это
отталкивает. И наталкивает.
Но это еще не все. Редин не стесняясь сваливает в одну кучу и затертые
штампы, и нечто новое и живое. Рядом с «блеснул познаниями в геграфии»
и «орлиным профилем» лежит «слово, словно слоеная слогами слюда». Это
чересчур винегретно, это совсем не то, что можно было бы назвать
качественным продуктом, расчитанным на потребительский спрос.
А теперь поместите этого автора в компанию к Гарри Чижу и
Бородину-Совецкому. Уверяю, вы получите шкалу. На одном краю будет не
самая свежая тема о Шекспировских именах, обработанная примитивными
приемами научной фантастики, но, тем не менее, привлекательная для
чтения. А на другом — буффонада, запущенная в формате детсадовского
утреника. Вам не кажется, что это события одного порядка?
Естественно, это все то же вишневое дерево во всей силе плодородия и обреченности пустоцвета. Это картинка, зарисовка жизни.
Признаться, в таком смешении и состоит идея альманаха. Мэрилин и
Анжела, которыми обозначены имена Эллы Дерзай и Светланы Шуст тоже, как
ни странно, одного поля ягоды. Они как Оля и Яло. Одна подкрепляет
эффект, создаваемый другой. Один рассказ почти для женского
пригламуренного журнала и другой – образчик сетевой литературы, которая
в последнее время все настойчивей рвется в тиражную печать.
Вот и не стоит удивляться соседству Нерсисяна-Бахарева-Барановой с
посетителями литературной гостиной. Это – намеренный шаг. Мы его
сделали, рассуждая приблизительно следующим образом: зачем ходить, если
боишься оступится? К тому же, мы все то и дело вступаем если не в г…,
то в партию, которая, как бы ни называлась, всегда старается
позаигрывать с литературой.
Братья и сестры, читая такие книженции, как этот альманах, помните
аксиому водолазизма: на то и скафандры, чтобы глубина и толща
литературы не раздавила. На то и шлемы, чтобы защитить от сточных вод
«любительского» творчества. Надевайте-ка свои экзо-скелеты, мягкотелые
мои! И – погружайтесь в тот сор, из которого не ведая стыда все-таки
еще что-то произрастает.
 
   С наилучшими,
   Натали Вассер-Лазова.